— Серёжа, послушайте меня… — А может, и заметив, — продолжал он, не слушая. — Может, ему любопытно, как устроен муравей изнутри. Панкратов… да, точно! Это ведь не жестокость. Это изучение. Оно разбирало его, чтобы посмотреть, как мы работаем. Как часовщик разбирает часы. Но не смогло собрать обратно.

Я ударил его. Открытой ладонью, по щеке. Голова его мотнулась, и на мгновение в глазах мелькнула ясность, как просвет в грозовых облаках.

— Простите, — выдохнул он. — Простите. Оно опять. Простите.

Я обнял его. Он дрожал.

Я дежурил у его каюты, не доверяя ему оставаться одному. Одной ночью, под утро, когда серый свет зимнего рассвета едва просачивался сквозь иллюминатор, Серёжа заговорил во сне. Громко, отчётливо, как на лекции. Я вскочил и прижался ухом к двери.

— Колодец, — говорил он. — Колодец в полу, и из него жар. Оно дышит через колодец. Каждый вдох длится столетие. Каждый выдох, тысячу лет. Мы пришли между вдохом и выдохом. В паузе. Когда оно почти спит. А теперь оно делает вдох, и мы, мы у него в лёгких, мы внутри вдоха, и он втягивает нас обратно.

Потом он замолчал, и я услышал, как он сел на койке и начал шептать: «На берегу пустынных волн стоял Он, дум великих полн…» Голос его дрожал, срывался, но он держался за пушкинские строки, как за канат над пропастью.

Запись семнадцатая.

До Кейптауна мы потеряли ещё двоих. Матрос Кузьмин отказался подниматься с койки, и никакая сила не могла заставить его разжать пальцы, вцепившиеся в край нар. Он умер через три дня, без видимой причины, и Лещинский записал в судовом журнале «сердечная слабость», хотя мы оба знали, что сердце тут ни при чём. Кузьмин умер от ужаса. Сердце его просто решило остановиться, потому что продолжать биться в теле, которое видело то, что видел Кузьмин за закрытыми веками, не имело смысла.

Второй, матрос Архипов, сошёл с ума тихо и окончательно. Он сидел в кубрике, плёл верёвочные узлы и разговаривал сам с собой. Когда к нему обращались, он поднимал голову и улыбался. Улыбка его пугала даже Дымова, а уж Тихон Егорович повидал всякое.

В Кейптауне Лещинский сдал Архипова в британский госпиталь. Диагноз: острый психоз неясной этиологии. Я навестил его перед отплытием. Он сидел в белой палате, на койке, и рисовал пальцем по одеялу. Спирали. Углы, которых даже никогда не видел.

— Он говорит со мной, — сообщил Архипов доверительно, когда я присел рядом. — Каждую ночь. Показывает города. Такие города, ваше благородие, каких вы и не видали. Стоят под водой, стоят под землёй, стоят в небе, только мы не видим, потому что не туда смотрим. А он знает, куда смотреть. И меня научит. Скоро совсем научит. И тогда я пойду.