— И хохочет, — добавил матрос. – Безумно хохочет.

Мы не пошли за ним. Бог мне судья, не пошли. Я знал, куда он направляется. К лестнице. Вниз. К тому, что позвало его.

Утром мы собрали лагерь и двинулись к берегу.

Запись пятнадцатая.

Море встретило нас штормом. «Заря Полудня» плясала на волнах, и каждый удар водяной горы о борт отдавался в моих костях. Я лежал в каюте, завернувшись в одеяло, и пытался заснуть. Сон не шёл. Стоило лишь закрыть глаза, и я видел зал, колонны, пульсирующую темноту.

И шёпот. Шёпот не прекратился. Он сделался тише, на самой грани, но не исчез. Я слышал его в шуме ветра, в плеске волн, в скрипе обшивки. Шипящие, свистящие, клокочущие созвучия, почти складывающиеся в слова. Почти.

Вершинин приходил ко мне каждый вечер. Мы сидели молча, пили коньяк из фляжки Лещинского и не говорили о том, что видели. Говорили о Петербурге, о театрах, о лекциях, о погоде. Говорили о чём угодно, лишь бы не молчать, потому что в молчании шёпот становился громче.

Однажды я заметил, что Серёжа рисует пальцем по столешнице. Спирали. Углы. Те самые фигуры.

Я начал наблюдать за ним, стараясь не выдавать своего беспокойства. Днём Серёжа держался. Он работал, помогал матросам, разговаривал, даже шутил. Но к вечеру, когда свет мерк и тени удлинялись, лицо его менялось. Взгляд делался стеклянным, рассеянным. Он начинал прислушиваться к чему-то, поворачивая голову, как собака, уловившая далёкий звук. И руки его начинали двигаться сами по себе, выводя на любой поверхности одни и те же узоры.

А как-то я застал его в машинном отделении. Он стоял у переборки и царапал ногтем по металлу. На стальной пластине виднелись тонкие, едва заметные линии, складывающиеся в спираль, вписанную в многоугольник, как на рисунках в книге Войцеховского.

— Серёжа!

Он вздрогнул, посмотрел на свои руки, на ободранные, кровоточащие ногти, и лицо его исказилось ужасом.

— Я не помню, как сюда пришёл, — прошептал он. — Николай Андреевич, я не помню.

— Серёжа, — позвал я.

Он посмотрел на свой палец, как на чужой. Отдёрнул руку. Спрятал за спину.

— Оно не отпускает, — проговорил он едва слышно. — Я стараюсь. Я считаю простые числа, как вы научили. Но иногда забываю, какое число следующее, и тогда оно возвращается.

Я велел ему выучить наизусть «Медного всадника» и повторять его, когда шёпот становится навязчивым. Пушкинские ямбы, казалось, помогали. Хоть что-то.

На третьей неделе плавания матрос Степанов, один из тех, кто оставался в базовом лагере и не видел пещеры, обнаружился в трюме. Он сидел в темноте, среди бочек с углём, и тихо смеялся. Когда его вывели наверх, он не мог объяснить, что делал внизу. Сказал, что «кто-то позвал». Что слышит голос «из-под воды».