Войцеховский стоял у алтаря, и улыбка его сделалась шире. Неестественно шире. Кровь лилась у него из ушей. Мне показалось, что уголки его рта разошлись дальше, чем позволяет анатомия, и обнажились зубы до самых дёсен. Он смотрел на существо, и существо смотрело на него, если можно говорить о взгляде применительно к тому, что не имело постоянных глаз. Между ними тянулись тонкие, едва заметные нити, дымчатые, полупрозрачные, и Войцеховский раскачивался в такт пульсации центрального тела, как марионетка.

Из горла поляка лился поток звуков, и это уже не те слова, что он читал из книги. Книга осталась на алтаре, залитая кровью. Он говорил от себя, или, вернее, через него говорило то, с чем он соединился. Голос его утратил человеческий тембр и стал многослойным, словно несколько голосов звучали одновременно, накладываясь друг на друга, и среди них слышался один, низкий, рокочущий, от которого вибрировал пол под ногами.

Казимир Станиславович получил то, чего искал. Он добился ответа. И ответ пожирал его, как огонь пожирает фитиль, освещая комнату. Его кожа бледнела, а волосы редели и седели. Наш спутник превратился в древнего старика, а потом просто рассыпался, став прахом.

Панкратов, точнее, то, что осталось от Панкратова, лежало у колонны бесформенным комом плоти, в котором угадывались контуры человеческого тела, перестроенного по чуждому замыслу. Оно шевелилось. Оно дышало. Отростки, бывшие когда-то пальцами, скребли по камню, оставляя кровавые следы.

— Нейман, — позвал я. — Фёдор Карлович, вставайте. Мы уходим.

Штурман продолжал раскачиваться. Слово «пустите» лилось из него непрерывно, ровным потоком, без пауз и интонаций.

Вершинин подбежал к нему и попытался поднять. Нейман вцепился в него обеими руками, и ногти его впились в Серёжины запястья.

— Оно внутри, — прохрипел Нейман, и на мгновение глаза его обрели осмысленность. — Ростовцев, оно внутри меня. Оно показывает мне. Оно показывает, что мы такое на самом деле. Мы… мы ничто. Мы случайность. Плесень на камне, который летит в пустоте, и пустота эта населена, слышите, населена, и те, кто в ней живёт, они старше солнца, они старше звёзд…

Голос его сорвался. Глаза снова закатились. Тело обмякло.

Мы с Вершининым подхватили его под руки и потащили к лестнице. Нейман обвис между нами тяжёлой, безвольной куклой. Ноги его волочились по полу.

Существо позади нас гудело. Шёпот усиливался, и в нём появилась нота, которую я могу описать лишь как нетерпение. Или голод. Не знаю.

Я не оглядывался. Я тащил Неймана и считал шаги. Один, два, три. Лестница. Ступени. Вверх. Вершинин рядом, дыхание тяжёлое, руки скользкие от пота. Свет фонаря, единственного оставшегося, прыгал по стенам, и рельефы на них казались живыми, фигуры извивались, тянули ко мне каменные руки.