Панкратов не кричал. Рот его открывался и закрывался, но из горла шёл только влажный хрип. Пальцы его рук, вытянутых перед собой, удлинялись, суставы множились, фаланги добавлялись одна за другой. Правая рука обрела лишний сустав, потом ещё один, и загнулась под углом, невозможным для человеческой анатомии и переместилась на спину.

Тело его менялось, как глина под невидимыми пальцами. Рёбра выпирали сквозь рубашку, одно, потом другое, не ломаясь, а выгибаясь наружу, словно росли, словно стремились покинуть грудную клетку. Позвоночник изогнулся, и Панкратов сложился пополам назад, коснувшись затылком собственных пяток. Но он стоял. Стоял в этой невозможной позе и хрипел.

Вершинин рядом со мной издал звук, тихий, горловой. Я обернулся и увидел, что он закрыл глаза обеими руками, но между пальцами блестела влага, а из носа обильно текла кровь.

— Не смотрите, — прошептал я ему. — Серёжа, не смотрите.

Он отнял руки от лица, и в глазах его стояло не отвращение, а нечто худшее. Завороженность.

— Как оно это делает? — прошептал он. — Николай Андреевич, как это возможно?

Учёный до конца. Даже перед лицом чего-то, опровергающего всю науку, которой он посвятил жизнь, его первым побуждением оставалось понять.

Зворыкин действовал. Старый профессор выхватил из-за пояса ледоруб, который таскал с собой повсюду, и с криком метнулся к существу. Я не знаю, что он намеревался сделать. Ударить тварь? Перерубить отросток, державший Панкратова? Это выглядело безумно и прекрасно в своём безумии. Этот шестидесятилетний человек с геологическим молотком, бросившийся на нечто, не имеющее имени. На что он рассчитывал?

Другой отросток, толстый, маслянисто блестящий, перехватил его в воздухе. Обвил поперёк туловища и поднял. Зворыкин выронил ледоруб. Лицо его побагровело. Отросток сжимался, и я услышал хруст рёбер, тихий, отчётливый, как хруст сухого хвороста. Изо рта профессора хлынула тёмная кровь, глаза вылезли наружу, повиснув на нитях нервов.

И тогда шёпот, заполнявший зал, изменился. Он стал тише, интимнее, адресным. Он обращался к каждому из нас по отдельности. Я чувствовал это, словно кто-то склонился к самому моему уху и говорил, говорил, и я почти, почти понимал.

Нейман схватился за голову. Упал на колени. Рот его открылся в беззвучном крике, и глаза закатились, показав белки. Пальцы его вцепились в собственные волосы и тянули, тянули, и я видел, как клочья остаются в кулаках. Он бился головой о каменный пол, раз, другой, третий, и каждый удар оставлял на гладкой поверхности тёмное пятно.