Все желобки в полу вели к этому колодцу. Вся бурая жидкость, сколько бы её ни было пролито на алтарь, стекала по каменным каналам сюда, в эту дыру, вниз, к тому, что раскалённо дышало в глубине. Кормили. Того, кто был внизу, кормили.

— Отойдите от края, — тихо предупредил Зворыкин.

Голос его звучал непривычно. Я посмотрел на профессора и увидел, что лоб его покрыт крупными каплями пота, хотя жар от колодца ощущался лишь в непосредственной близости. Он не отрывал взгляда от багрового свечения, и в глазах его я впервые увидел страх, голый, неприкрытый, какого не ожидал от этого железного человека.

Войцеховский стоял у самого края и смотрел вниз. На лице его играли отсветы, и казалось, что кожа его светится изнутри тем же нездоровым багровым светом. Губы его шевелились.

— Здесь, — произнёс он с благоговением. — Здесь оно ближе всего. То, что наверху, в зале, это только край. Тень. Отросток. А настоящее тело, целиком, там, внизу. Весь хребет, вся горная цепь, это его хребет. Мы стоим на нём.

Я схватил его за рукав и оттащил от колодца. Он не сопротивлялся, только улыбался.

— Что вы планируете делать?

— Ничего. Я просто хочу получить ответы на некоторые мои вопросы.

Он вывернулся, а потом подошёл к алтарю размеренным, торжественным шагом. Он снял рюкзак, раскрыл его и достал предметы, которые я видел той ночью на привале. Изогнутый нож с костяной рукоятью. Каменный цилиндр с резьбой. И третий предмет, который он тогда прятал, теперь оказавшийся небольшой чашей из тёмного металла, тусклой, покрытой зеленоватой патиной. Он расставил всё это на алтаре с точностью, которая говорила о долгой подготовке, каждый предмет на своё место, в своё углубление, словно алтарь был сделан именно для них.

Потом он раскрыл книгу на заложенной странице, положил её рядом и водрузил на алтарь обе ладони. Закрыл глаза. Губы его зашевелились.

— Войцеховский! — окликнул Зворыкин. — Не трогайте ничего!

Поляк не отреагировал. Губы его продолжали двигаться, и я с ужасом осознал, что звуки, которые он издавал, совпадали с ритмом шёпота, наполнявшего зал. Не слова. Не молитва. Шипящие, свистящие, клокочущие созвучия, от которых заломило в висках.

— Казимир, перестаньте немедленно! — шагнул к нему Зворыкин и схватил за плечо.

Войцеховский открыл глаза. Зрачки его расширились настолько, что радужка исчезла. Два чёрных провала смотрели на Зворыкина, и профессор отдёрнул руку, как от кипятка.

— Поздно, — сказал Войцеховский ровным, безразличным голосом. — Оно проснулось. Оно ждало так долго.

Он помолчал, а потом улыбнулся, как-то уж безумно, отчего у меня волна холода прошла по спине.