На одной из колонн, ближайшей к тому месту, где мы стояли, я обнаружил изображение, от которого у меня перехватило дух. Среди чуждых, нечеловеческих фигур виднелись маленькие, едва различимые силуэты, безусловно человеческие. Люди. Крошечные по сравнению с остальными изображениями, они стояли у подножия центральной фигуры в позах, которые не оставляли сомнений. Они подносили к ней сосуды. Они простирались ниц. Они приводили других людей, связанных, и укладывали их перед существом.

Люди знали об этом месте. Люди приходили сюда. Люди поклонялись тому, что обитало в этой тьме, и приносили ему жертвы. Когда? Тысячу лет назад? Десять тысяч? Каким образом они попадали в Антарктиду, на материк, отрезанный от остального мира тысячами миль океана?

Или, и эта мысль была хуже всех прочих, они были здесь ещё до того, как континент покрылся льдом. Миллионы лет назад, когда Антарктида лежала в умеренных широтах и была покрыта лесами. И тогда возраст этого храма, этих рельефов, этого существа… Я отступил от колонны. Ноги мои ослабели.

Нейман поставил фонарь на пол и присел рядом на корточки. Руки его, которые я никогда не видел дрожащими, ощупывали гладкий камень.

— Здесь нет пыли, — проговорил он тихо. — Совсем нет пыли.

Он прав. В пещерах всегда накапливается мелкий осадок, результат выветривания породы. Здесь пол блестел, как натёртый паркет.

— Словно кто-то убирается, — добавил Панкратов и коротко, нервно рассмеялся.

Никто не поддержал его смех.

Запись восьмая.

Мы продвигались вглубь зала, и я отмечал время по карманным часам. Прошло двенадцать минут от входа, когда Вершинин первым услышал это.

Он остановился, поднял ладонь, прося тишины.

— Слышите? — спросил он.

Я прислушался. Ничего, кроме нашего дыхания и лёгкого шипения карбидных горелок.

— Что именно? — уточнил Зворыкин.

— Шёпот, — ответил Вершинин. — Или… шипение. Как будто кто-то говорит, но очень тихо. Вон оттуда.

Он указал вправо, в темноту.

— Я не…

Мы замерли. И тогда я тоже уловил это. На самой грани слышимости, ниже порога, при котором звук осознаётся как звук. Не шум крови в ушах, нет, я умею отличить одно от другого. Что-то снаружи, из пространства зала, тянулось к нам монотонным, мерным звуковым потоком. Шипение, переходящее в свист, переходящее в нечто, что на мгновение, на одно только мгновение, казалось слогами.

Нет. Я не допускал этой мысли тогда. Слоги подразумевают язык. Язык подразумевает разум. Разум подразумевает присутствие.

— Акустический эффект, — объявил Зворыкин. — Движение воздуха в полостях породы. Известное явление.