Он повернулся к нам, и лицо его, освещённое снизу фонарём, исказилось тенями так, что на мгновение показалось чужим, принадлежащим кому-то другому, кому-то более старому и менее человечному.

— Мамонов, деньги, экспедиция, Зворыкин с его породами, — продолжал он, и голос его был ровен, почти нежен. — Вы думаете, это совпадение? Я три года готовил этот поход. Я нашёл Мамонова. Я подсказал ему идею финансирования. Я подбросил Зворыкину данные о докембрийских обнажениях, чтобы он загорелся и добился одобрения Географического общества. Вы все привезли меня сюда, господа. Вы все были средством.

Зворыкин побагровел.

— Вы лжёте, — проговорил он сквозь зубы.

— Проверьте, когда вернётесь, — ответил Войцеховский с улыбкой.

Лестница закончилась, и мы вступили в зал. Нет, даже не так. Слово «зал» не передаёт масштаба. Мы вступили в пространство, границы которого терялись в темноте. Свет наших фонарей, способный пробить тьму на тридцать шагов, не достигал ни стен, ни потолка. Пол под ногами, ровный, отполированный, уходил во все стороны, как поверхность замёрзшего озера. Но пол не ледяной. Камень, тёплый на ощупь, и от этого тепла ступни покалывало сквозь подошвы сапог.

И тишина. Абсолютная, давящая, какой не бывает. Ни ветра, ни скрипа, ни собственного дыхания. Я слышал, как кровь стучит в висках, и этот звук казался оглушительным.

Нейман посветил фонарём под ноги и указал рукой.

— Смотрите, — произнёс он. — Пол.

Мы посмотрели. На идеально гладкой каменной поверхности виднелись желобки, неглубокие, в палец шириной, образующие сложный рисунок. Они расходились от центра зала, как лучи, и в их пересечениях темнели круглые углубления, похожие на чашечки, в каждой из которых застыло что-то бурое, маслянистое.

— Каналы, — пробормотал Зворыкин, опускаясь на колени и поднося фонарь ближе. — Как в римских храмах, где делались возлияния. Жидкость стекала по канавкам от алтаря к… Он не договорил. Желобки вели не к стенам, а к определённой точке в полу, которую мы ещё не видели, скрытой темнотой впереди. Куда именно, мы узнали позже.

— Боже мой, — выдохнул Вершинин.

Его фонарь выхватил из темноты колонну. Потом вторую. Третью. Колонны стояли рядами, и каждая представляла собой столб из того же чёрного камня, покрытый рельефами. Но рельефы на колоннах отличались от тех, что мы видели на стенах лестницы. Здесь изображения выглядели более… реалистичными, если это слово применимо к тому, что они изображали.

Существа. Десятки, сотни существ, вырезанных с мастерством, превосходящим всё, что я видел в музеях Европы. Они не напоминали ничего из известной зоологии. Одни имели радиальную симметрию, как морские звёзды, но с органами, не поддающимися определению. Другие состояли из сочленённых сегментов, каждый из которых нёс подобие глаза или рта. Третьи не имели определённой формы вовсе.