Да не только в том сложная ситуация. Нужно еще рационально и практично смотреть на вещи. Так, Понятовский умен, красив, хорошо говорит, вместе с тем, по непонятной причине, имеет высшую протекцию в Российской империи и при этом не вызывает отторжения у Пруссии. Ну а отец и сын Чарторыйские, как одни из виднейших польских военачальников, станут силовой поддержкой нового, скорее обновленного, государства.

— Не кокетничайте, Станислав, не к лицу будущему решительному королю сомнения и изворотливая лесть. Мы вместе сделаем Польшу вновь Великой! — сказал Август, подобрал полы мокрого плаща, и вошел через парадный вход в сеймовый Люблинский дворец.

Когда зачитывался текст «Правительственного акта», который потомками мог быть назван Конституцией, в зале заседания стояла гробовая тишина. Даже те депутаты, которым весьма настойчиво «посоветовали» прибыть на две недели ранее в Люблин для участия в Сейме, были поражены масштабами вероятных преобразований.

— Нэ позволям! — выкрикнул кто-то из зала.

— Нэ позволям! — вторил ему еще один депутат.

Самыми ярыми поборниками шляхетских вольностей оказались те, кто жил ближе всего к границе Российской империи, в Быховском повете. Два приятеля-депутата Андрей и Зиновий, на самом деле случайно попали на это сборище, которое, по их мнению, не может быть Сеймом. Уроженцы Быхова решили гульнуть в Люблине до начала судьбоносного очередного четырехлетнего сейма, а тут прошел слух, по не самому большому городу Речи Посполитой, что к вечеру депутаты съезжаются в сеймовый дворец. Вот Андрей и Зиновий и решили, так сказать, полюбопытствовать, а нарвались на заседание Сейма. Оба литвина, так они себя называли, мало понимали польский язык, так, по верхам, чтобы суть, но не частное, была понятна. Но тут они осознали, что шляхетским вольностям конец. Именно благодаря, собственно, вольностям они в Люблине и собираются посетить и Варшаву и Краков, проедая и пропивая серебро, что было собрано людьми и поветовым старостой, дабы «не позорили Быховский повет и выглядели чинно».

— Ежи, разберись! — решительно сказал Август Александр Чарторыйский.

Капитан Ежи Войцех Карницкий быстро встал со своего стула и направился к трем солдатам, дежурившим у входа в зал. Уже через пару минут, под молчание оставшихся депутатов, два крикуна из Быхова были выведены из зала.

— Голосуем, великовельможное панство! — призвал Станислав Понятовский.

Законы были приняты.

Теперь Речь Посполитая становилась унитарным государством, с центром в Варшаве, церковь отделялась от светской власти и становилась лишь институтом духовной жизни. Вместе с тем, православным запрещалось быть избранными депутатами на вольный Сейм, как и занимать какие бы то ни было посты. Это было главным условием от папистской и пропрусской партии. Армия подчинялась королю, который наделялся правом объявлять войны. Государство обязалось заниматься контролем взаимоотношений панов и крестьян, предупреждая зверства со стороны польских помещиков. Запрещалось и либерум вето. Вот вопрос с запретом конфедераций, который, вопреки предварительным договоренностям, пытался продавить Понятовский, вызвал шквал эмоций и протестов.