Владимир кивнул. Балке, со своим партийным чутьем и немецкой педантичностью, попал в самую точку. У них была атмосфера, была фактура, был герой-отец в исполнении учителя Мюллера. Но у них не было сердца. Не было женщины.

— Мы искали, — подал голос Рогов с заднего ряда. — В картотеке студии полно актрис. Красивые, опытные. Марлен Дитрих отдыхает.

— Не то, — отрезал Владимир. — Я видел эти пробы. Они играют. Они пудрят носик, когда вокруг рушится мир. Мне не нужна актриса, которая изображает страдание, сидя в теплой гримерке. Мне нужны глаза, которые видели ад и не ослепли.

— И где же мы такую найдем? — буркнул Степан. — В консерватории?

— На улице, — Владимир встал и надел кепку. — Мы идем в город. Снимаем все, что видим. Ищем лицо.

Утро выдалось серым, с той особенной берлинской сыростью, которая проникает под одежду, как ледяная вода. Группа разделилась. Краус и Рогов остались на студии готовить павильон, а Владимир, Степан и верный Вернер, нагруженный кофрами с оптикой, отправились на «охоту».

Они приехали в район Веддинг. Здесь, среди бесконечных руин, кипела работа. Это был муравейник, где главными рабочими были женщины. Знаменитые Trümmerfrauen — «женщины руин».

Владимир остановился у края котлована. Зрелище было гипнотическим. Длинная живая цепочка, состоящая из женщин всех возрастов — от совсем юных девушек до сгорбленных старух, — передавала из рук в руки кирпичи. Они брали кирпич, сбивали с него старый раствор специальным молотком и передавали дальше.

Тук-тук-тук. Этот ритм перекрывал шум города.

— Снимай, — шепнул Владимир Степану. — Снимай руки. Снимай, как они поправляют платки.

Степан вскинул камеру. «Аррифлекс» тихо зажужжал.

Владимир смотрел не в видоискатель, а поверх него. Он искал Ее. Взгляд скользил по лицам. Усталость. Покорность. Боль. Сосредоточенность.

Вот полная женщина в пальто, перехваченном веревкой, смеется над чем-то, показывая щербатый рот. Живо, но слишком бытово.

Вот девушка с тонкими чертами лица, похожая на фарфоровую куклу, которую уронили в грязь. Слишком хрупкая. Она сломается к середине фильма.

— Смотри, Володя, — толкнул его Степан.

В стороне от основной группы, у полуразрушенной стены, стояла женщина. Она на минуту остановилась, чтобы перевести дух. Она сняла грубую брезентовую рукавицу и тыльной стороной ладони убрала выбившуюся прядь волос со лба. Потом достала из кармана маленький осколок зеркала и посмотрела на себя. В этом жесте не было кокетства. В нем было достоинство. Она проверяла, осталась ли она собой.

Владимир не видел её лица толком, только профиль — резкий, четкий, как на камее. На ней было мужское пальто с чужого плеча, великоватое ей на два размера, но она носила его с королевской осанкой.