Пока опускались густые лесные сумерки, мы прямо у рогаток развели малый костерок в ямке — вдалеке от жёлоба — погреть руки да подождать настоящей черноты. Уходить в город никто даже не заикнулся. Пушкари расселись на поваленном стволе, передавая по кругу берестяную баклагу с квасом, вихрастые гусятники с Комаром притихли у костра, дожёвывая краюхи, а Сёмка при свете углей выводил писалом на дощечке новую меру хвостовой рейки.
Гнус же устроился чуть поодаль на пеньке, положил на колено обломок сосновой коры и принялся сосредоточенно что-то бормотать себе под нос, отстукивая ладонью по голенищу неровный, тяжёлый такт и то и дело хмуря брови.
— Ты чего там шепчешь, блажной? — покосился на него с бревна Луня. — Заговор на луковицу читаешь, чтоб обратно приросла?
— Отстань, счётная душа, не сбивай, — отмахнулся Гнус, не поднимая головы, и снова застучал ладонью по колену, пробуя голосом низкий запев без слов. — Песню я складываю. Походную.
Бес, помогающий пацанам доделать рейку, поднял бровь и усмехнулся:
— У нас есть песня, запевала. Под Устьем пели, и во дворе Глотки пели — вся река её теперь знает, Гриня вон до сих пор крестится, как вспомнит.
— То смертная была, Бес, — неожиданно серьёзно ответил Гнус, переставая стучать по сапогу. — Ту поют, когда на горящем корыте в один конец идут да ворона кровью поят. Под Глоткой мы ею людей пугали, чтоб без сечи сдались. А на Стрелке нам пугать некого, и помирать за нас водичке больше не резон — там чужие помирать будут. Туда другая песня нужна. Злая, под весло и под шаг. Чтоб как грянули в пять сотен глоток — у тамгачи ихнего в подклетах серебро само зазвенело.
Костёр тихо стрельнул угольком. Пушкари на бревне переглянулись и больше не зубоскалили.
— Сложил уже? — спросил Крень басовито. — Спой хоть часть, послушаем.
— Не-е, брат, — Гнус хитро прищурился и спрятал кусочек коры с какими-то одному ему понятными чёрточками за пазуху. — Раньше часа такую песню по кустам не треплют, силу выдует. Два слова в припеве ещё не легли, к Глотке доточу — вот перед самой Стрелкой всей ратью и выучим.
— Ишь, таинственный какой сделался, — хмыкнул Тишка, но лезть в душу не стал.
Тем временем лес вокруг гари окончательно налился вязкой, хоть глаз выколи, темнотой, над верхушками елей высыпали крупные весенние звёзды, а со стороны Хлынова на высоком крутояре завиднелись тёмные силуэты — десятка три ратников, свободных от ночного караула, и сам Бурилом вышли на кромку обрыва поглядеть издали, чего там опять Кормчий на горельнике затеял.
Мы доработали на второй трубке сосновую гранку, облепили хвост у самого сопла вязкой глиной Пахома и уложили стрелу в жёлоб, чуть круче задрав переднюю рогатку.