За неделю до Лениной свадьбы я узнала, что цвет «тёплый лён» при вечернем свете напоминает мясной бульон. Узнала на собственном опыте, выкрасив в него половину стены.
Отойдя к окну, я прищурилась. Лучше не стало.
На подоконнике лежали два образца кухонных фасадов, моток малярной ленты и телефон. На экране всё ещё было открыто сообщение от Лены. Она прислала фотографию стола, который они с Антоном присмотрели для съёмной квартиры, и спрашивала, стоит ли брать круглый, если у них кухня три на три. Я написала, что стол может подождать до свадьбы. Лена ответила грустным смайликом и сообщила, что взрослая жизнь, судя по всему, состоит из вещей, которые сначала не можешь себе позволить, а потом некуда поставить.
Я чуть было не отправила ей фотографию кухни. Здесь круглый стол помещался у окна, и даже оставалось место, чтобы отодвинуть стул и пройти. Я проверила это ещё в магазине, усадив за выставочный стол Олега и попросив его представить, что он Антон.
— А Антону обязательно сидеть именно здесь? — спросил тогда муж.
— Ему можно где угодно. Это ты загораживаешь проход.
Олег засмеялся и придвинул стул. Потом мы пошли пить кофе и спорили, как вручить ключи. Я хотела отдать их Лене перед свадьбой, тихо, когда они с Антоном будут одни. Олегу нравилась идея достать коробочку при гостях. Он даже придумал, что скажет, и повторил первые слова мне в машине, пока мы стояли на светофоре.
«Мы с мамой хотим, чтобы у вас с самого начала был дом, в который вам обоим захочется возвращаться».
Я запомнила. Мне тогда понравилось, что он сказал «обоим».
Я взяла телефон и сфотографировала стену для Олега. На снимке краска вышла красивой, ровно такой, какую я выбирала в магазине. Можно было отправить и порадоваться, что у нас наконец стало получаться хоть что-то из задуманного. Вместо этого я поставила телефон обратно экраном вниз. После обеда Олег написал, что задержится, и попросил по пустякам не звонить. В последнее время он стал употреблять слово «пустяки» так широко, что туда помещалось почти всё, о чём мне хотелось с ним поговорить.
Оставалось прокрасить место над окном. Я передвинула стремянку, придержала её ногой и поднялась на вторую ступеньку. Кисть до угла не доставала. Можно было спуститься и переставить стремянку ещё на полметра, но я только немного потянулась вправо. Под подошвой коротко скрипнуло. Я успела увидеть, как кисть шлёпнулась на новый подоконник, и подумать, что теперь придётся оттирать краску.
А потом ударилась о пол.
Несколько секунд я лежала на боку, глядя на ножку стремянки возле лица. На алюминии была засохшая капля белой краски. Я помнила, откуда она взялась. Олег красил потолок в Лениной комнате, когда ей было девять, и уронил валик прямо с этой же стремянки. Мы тогда ещё неделю находили белые брызги в самых неожиданных местах. Одну, на дверной ручке, я так и не оттёрла. Когда открывала дверь, она чувствовалась под большим пальцем.