Потом — годы.
Анна думала обо всём этом не то чтобы с болью. Скорее — с тем особенным чувством, когда смотришь на старую фотографию и узнаёшь людей на ней, но не совсем понимаешь, как они связаны с тобой сегодняшней.
Она проснулась в пять вечера, когда за окном уже темнело.
Полежала, глядя в потолок. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник.
Бумаги с гербовой печатью лежали на краю стола — аккуратно, никуда не делись.
Анна взяла их, сложила ровно. Открыла ящик стола. Положила. Закрыла.
Чайник вскипел.
Она заварила чай — настоящий, листовой, который мама присылала с дачи каждое лето в маленьких пакетах с надписью «Аня, пей нормальный чай, а не эти пакетики в ниточку».
Села у окна.
Смотрела на вечерний город.
Думала не об этом.
Думала о том, что завтра в восемь — обход, надо не забыть посмотреть анализы Бурмистровой и поговорить насчёт Коли с заведующим.
Это тоже было своего рода честностью — не притворяться, что думаешь о важном. Думать о том, о чём думается.
***
Когда она узнала об измене, телефон был горячим от его рук — он только что взял его со стола, посмотрел что-то, положил, пошёл в душ.
Анна убирала со стола. Взяла телефон — положить в сторону, машинально.
Экран зажёгся от её прикосновения.
Сообщение было прямо на экране — он не закрыл его полностью. Может быть, просто не успел. Может быть, торопился. Четыре слова и смайлик — она не помнила потом, какой именно смайлик, только что он был. И имя в шапке сообщения: Кристина.
Анна стояла с телефоном в руке и смотрела в эти четыре слова.
Из ванной слышался шум воды.
Она положила телефон на стол. Ровно, лицом вниз.
Вернулась на кухню.
Стала мыть посуду.
Вода была горячей — она не регулировала. Руки покраснели. Она не замечала.
Максим вышел из ванной через десять минут — свежий, в домашней футболке, с мокрыми волосами.
— Кофе есть? — спросил он.
— Есть, — сказала Анна.
Голос был ровный. Руки не дрожали. Она сама не понимала почему.
— Спасибо, — сказал он, налил кофе и ушёл в комнату.
Анна смотрела на его кружку на столе ещё долго после того, как он ушёл.
Потом взяла тряпку и вытерла стол — там не было крошек, но она всё равно вытерла.
И только тогда, стоя с этой тряпкой в руке посреди совершенно чистой кухни, она позволила себе понять то, что уже поняла.
***
Развод прошёл тихо.
Это было, пожалуй, самой странной его чертой — тишина.
Не было сцен. Не было разбитой посуды. Не было ночного разговора с выяснением «кто виноват» и «как это вообще случилось». Максим сказал: «Я думаю, нам нужно поговорить» — она ответила: «Я думаю, мне уже не о чем говорить». И он, кажется, понял.