— Графиня фон Платен просила передать, — Георг Людвиг брезгливо отряхнул руки, — что будет ждать тебя в зимнем саду перед приемом. Она хочет обсудить рассадку гостей.
Упоминание имени главной фаворитки курфюрста, настоящей правительницы Ганновера, полоснуло по нервам хуже ножа. Клара Элизабет фон Платен. Женщина, которая дергала за ниточки весь этот гнилой двор. Женщина, которая спала со свекром Софии, а теперь, по слухам, регулярно поставляла свежую плоть в постель ее собственному мужу. И Георг Людвиг сейчас открыто приказывал жене идти на поклон к этой паучихе.
— Я буду в зимнем саду в полдень, — тихо сказала София, опустив ресницы.
— Умная девочка. — Георг холодно усмехнулся. — И надень те рубины, что я подарил тебе на рождение сына. Французы любят блеск.
Он развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.
В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Служанки продолжали смотреть в пол, делая вид, что оглохли и ослепли. София подошла к туалетному столику. Рука дрожала так сильно, что серебряная пудреница звякнула о столешницу.
Она посмотрела на себя в зеркало. Идеальная кукла в идеальной броне. Никто не видел, как под этим шелком, под слоями китового уса и льна бьется в панике живое сердце, запертое в клетке, из которой нет выхода. Ей двадцать шесть лет. И вся ее жизнь впереди — это бесконечная череда таких вот утр. Холод. Боль. Унижение. И необходимость улыбаться тем, кто медленно снимает с нее кожу.
— Румяна, Марта, — сухо приказала София Доротея, расправляя плечи. — Принеси румяна. И рубиновое колье.
Фарфоровая кукла была готова к выходу на арену цирка, где львы носили напудренные парики, а змеи улыбались из-за вееров.
Застекленная галерея Херренхаузена встретила Софию Доротею густым, влажным теплом. Это было странное, искусственное место — огромный балаган из стекла и фахверка, где посреди ганноверской сырости насильно заставляли цвести померанцы, лимоны и лавр. Сквозь мутные, запотевшие оконные переплеты снаружи виднелся Большой сад: строгие, вычерченные по линейке партеры, голые лабиринты подстриженного кустарника и серый, свинцовый простор неба. Там, за стеклом, царил ноябрь, но здесь, внутри, пахло нагретой землей, гниющими листьями и приторно-сладким, удушливым ароматом цветущих цитрусовых.
София Доротея шла по песчаной дорожке, и тяжелый подол ее синего шелка шуршал по гравию, словно предупреждая всех о ее приближении. Придворные дамы и кавалеры, собравшиеся в галерее в ожидании французских посланников, расступались перед ней с поклонами, столь же безупречными, сколь и фальшивыми. В их глазах сквозило любопытство — то самое жадное, хищное любопытство, с которым толпа на площади разглядывает приговоренного к казни, выискивая признаки скорой слабости.