Георг Людвиг переступил порог спальни, принося с собой запахи псарни, сырой кожи и кисловатый душок несвежего вина. Наследный принц даже не потрудился сменить охотничий камзол, на полах которого засохла грязь. Он остановился в нескольких шагах от жены, заложив руки за спину. У него было лицо человека, привыкшего брать все, на что упадет взгляд, и водянистые, ничего не выражающие глаза. Глаза мертвой рыбы, как когда-то в приступе отчаяния подумала София.
Он молча оглядел ее с ног до головы, словно прицениваясь к лошади на ярмарке.
— Ты слишком бледна, мадам, — наконец произнес он. Его голос звучал скрипуче, с тем самым резким акцентом, который София ненавидела с первого дня их брака. — Опять будешь изображать страдалицу на приеме у моего отца?
— Я здорова, милорд, — ровным, лишенным интонаций голосом ответила София. Она усвоила этот урок давно: никогда не показывать ему свои эмоции. Эмоции — это кровь в воде. А Георг Людвиг был акулой. — Немного румян исправит то, что вам не нравится.
— Мне не нравится твое лицо, — бросил он с ленивой жестокостью. — И твое кислое выражение. Сегодня в Херренхаузене будут французские посланники. И курфюрст хочет видеть свою невестку лучащейся счастьем. Ты — лицо этого дома. Постарайся, чтобы оно не выглядело так, будто тебя ведут на эшафот.
София сцепила пальцы в замок, так что ногти впились в ладони. Физическая боль помогала оставаться в сознании, когда не хватало воздуха.
— Я исполню свой долг, Георг. Как исполняла его всегда.
Это была ошибка. Одно лишнее слово. Одно микроскопическое смещение интонации, в которой проскользнул намек на рождение двоих детей. На то, что она выполнила свою главную биологическую функцию, ради которой ее купили у отца в Целле за сто тысяч талеров и объединение земель.
Георг Людвиг шагнул к ней с кошачьей быстротой. Его пальцы, жесткие как железные клещи, сомкнулись на ее предплечье. Прямо поверх синего шелка. София невольно ахнула, попытавшись отшатнуться, но хватка только усилилась. Ткань затрещала.
— Твой долг, мадам, — прошипел он, приблизив свое лицо к ее лицу так близко, что она почувствовала зловоние его дыхания, — не заканчивается в родильной горячке. Твой долг — быть покорной. Твой долг — закрывать глаза и затыкать уши. Ты инвентарь этого двора. Такая же собственность, как эти подсвечники или гончие на моем дворе. И если гончая начинает скулить без причины, ее бьют плетью.
Он отшвырнул ее руку с таким презрением, словно прикоснулся к прокаженной. София пошатнулась, но устояла на ногах — тяжесть платья и жесткость корсета сработали как каркас, не дав ей упасть. Место на предплечье горело огнем. Там точно останется синяк. Еще один, который придется скрывать длинными перчатками.