вокруг, но сознание мое то и дело сосредоточено на Лере и малыше. Может, она найдет способ
сбежать прямо с мероприятия? Может, она откажется играть мою придуманную роль счастливой
семьи и просто исчезнет в толпе? Я не хочу отвлекаться, но внутри бушует страх потерять и
чувство вины за то, что между нами столько недосказанности…
Что ни делай: в каком бы роскошном зале я ни стоял, с какими бы акулами бизнеса ни пожимал
руки — мои глаза и сердце тянутся туда, где Лера стоит с сыном, отрешенная и отстраненная. И
мне хочется хотя бы на миг подойти и сказать:
«Прости, что я все испортил. Прости, что довел до этого. Я верю, мы сможем все
исправить… Я хочу все исправить…»
Но вместо этого я напускаю на лицо маску уверенного хозяина праздника и молча иду за
Романом, предчувствуя, что сегодня вечер приготовил много сюрпризов. И не все они будут
приятными, как мне кажется…
Лера
— Как ты? — тихо спрашивает Яна, наклоняясь ко мне и мягко поглаживая малыша по круглому,
едва‑едва подрагивающему животику. Ее рука теплая, пахнет чем‑то уютным, ванильным, словно
только что вынутая из печи булочка. Из‑под аккуратного изгиба губ соскальзывает
сочувственная улыбка, а внимательный взгляд, обрамленный густыми темными ресницами, мягко
опускается на Диму.
Я прижимаю сына крепче, носом утыкаюсь в пушистую макушку и жадно вдыхаю его родной, теплый
запах — смесь молока, детского крема и чего‑то неуловимо солнечного. Вокруг гудит зал: смех
рассыпается звонкими бусинами, в паузах всплывает приглушенный саксофон, а гости в блестящих
нарядах скользят меж столиков с бокалами шампанского, будто яркие рыбки в золотом аквариуме.
Но я не ощущаю тут себя живой. Я просто существую и играю роль для Шахова. Мне было легче
согласиться и просто сыграть, чем снова играть с ним в бесполезные игры…
— Нормально, — выдыхаю, прикусывая губу, пока Яна убирает прядь светлых волос за ухо. —
Спасибо. Он уже не такой тяжелый, но, кажется, я совсем вымоталась…
Я растягиваю губы в улыбке, стараясь выглядеть спокойной, но чуткая Яна мгновенно замечает
тени под моими глазами, сжатые губы и напряженную линию скул. Ее пальцы замирают на
крошечной ножке Димы, а зеленые серьги‑капли дрожат в такт ее тревожному дыханию.
— Как он к тебе относится, не обижает? Если… — голос Яны перетекает в шепот, едва
различимый под шумом музыки. Слова стелются мягко, но внутри них таится острая, как лезвие,
настороженность, будто она боится случайно потревожить змею под ковром.
Я резко поднимаю глаза — в ее зрачках отражается мой испуг.
— Все в порядке, — произношу тверже, чем чувствую, и слышу, как собственный голос звенит