Холодная вода с силой бьет по покрасневшим рукам, смывая густую пену хирургического мыла.
Я методично, почти остервенело тру кожу щеткой, хотя операция закончилась полчаса назад.
Ритуал.
Попытка смыть не только чужую кровь, но и липкое, въедливое чувство собственной беспомощности, которое преследует меня последние полгода.
Я поднимаю взгляд и смотрю на свое отражение в зеркале над раковиной.
Из зазеркалья на меня смотрит тридцати семилетняя женщина с идеально прямой спиной и выжженной пустыней в глазах.
Под глазами залегли тени, которые уже не скрыть никаким консилером, тонкие морщинки в уголках губ — следствие привычки постоянно сжимать челюсти, чтобы не сорваться.
Чтобы не показать слабость, потому что в моем мире слабость не прощают. В моем мире слабость пахнет формалином и звучит как ровный писк кардиомонитора.
Полгода назад на моем столе умер Никита. Двенадцатилетний мальчишка с саркомой, который до последнего верил, что я его спасу.
Я оперировала восемь часов, вычищая метастазы, балансируя на грани человеческих возможностей, но его организм не выдержал.
С того дня я запретила себе чувствовать. Я просто заперла эту боль в самый дальний угол сознания, повесила на нее амбарный замок и с головой ушла в работу. Брала самые тяжелые случаи, дежурила сутками, лишь бы не возвращаться в свою голову и тишину вокруг. Лишь бы не оставаться наедине с мужем, который давно перестал быть моим спасательным кругом.
Стерильная тишина «Vita Nova» всегда действовала на меня успокаивающе.
Это моя территория, отделение в нашей клинике, которое я выстроила с нуля, выбивая каждую квоту, каждый аппарат, лично отбирая каждого врача и медсестру.
Место, где я — Яна Соколова, ведущий абдоминальный онкохирург, железная леди в операционной.
Здесь я кто-то, а за пределами этих стен — просто женщина, чье тело уже трижды отвергло попытки ЭКО. Женщина, чей организм оказался бракованным инкубатором, не способным выносить ребенка.
«У нас есть клиника, Яна. Это наше детище», — говорил мне Павел после третьего выкидыша, гладя по руке с таким отстраненным видом, словно успокаивал не жену, а капризного инвестора.
И я верила, вложила в эту клинику всю свою нерастраченную материнскую любовь.
Вытираю руки бумажным полотенцем, бросаю его в урну и выхожу в пустой коридор.
Вечерняя смена почти невидима, а дневная давно разъехалась по своим благополучным жизням. Я возвращаюсь в ординаторскую исключительно из-за забытого планшета с картами пациентов, а завтра тяжелый день — две резекции.
Подхожу к знакомой двери, полоска теплого света падает на идеальный керамогранит. Створка приоткрыта буквально на пару сантиметров.