Я уже заношу руку, чтобы толкнуть ее, когда слышу голос Паши.
Мой муж редко спускается в клиническое крыло в такое время.
Его стихия — цифры, бюджеты, инвесторы и административные кабинеты на верхнем этаже, где пахнет дорогим кофе и деньгами.
— …слишком нестабильна в последнее время.
Голос мужа звучит ровно. Ровно так же, как когда он обсуждает закупку нового оборудования для реанимации или списание старых аппаратов УЗИ.
— После смерти того мальчика она вообще потеряла хватку. Статистика падает, Павел Сергеевич. Вы же сами видите отчеты…
А это Вероника, моя старательная протеже.
Девочка, которую я сама же вытащила из потока бестолковых ординаторов.
Я часами ставила ей руку, учила не падать в обморок от вида вскрытой брюшной полости. Часами стояла и выкорчевывала из ее головы ошибки и лепила из нее хирурга.
Рука замирает в воздухе, а внутри, удивительно, но не происходит никакого взрыва, мир не рушится, потолок не падает на голову. Просто на секунду становится абсолютно, звеняще тихо. Кровь отливает от лица, кончики пальцев леденеют.
— Я знаю, — отвечает муж с деловой отстраненностью. — Она помешалась на своей хирургии. Днюет и ночует здесь, словно операционная — это ее ребенок, которого у нее никогда не будет.
Удар.
Точный, выверенный, под дых.
Я прикрываю глаза, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Он бьет в самую больную точку, использует мою трагедию, нашу общую, как мне казалось, трагедию, чтобы оправдать свое предательство.
Я ведь помню, как он успокаивал меня после первого случая.
Он же и сам чуть ли не плакал из-за случившегося, а сейчас...цинично и подло он полностью обесценивает боль. Все наши разговоры в темноте ночи о том, что мы справимся, что наша любовь исцелит нас. А потом...потом мы будем пробовать из раза в раз, пока в нашем доме не будет слышен детский плач.
А сейчас он говорит об этом с тем самым презрением, будто ему плевать.
— Совет директоров недоволен, — продолжает Павел, и я слышу шорох ткани.
Он, должно быть, подошел к ней вплотную.
— Она стала токсичной для бренда, слишком много драмы, слишком мало коммерции.
— Она просто выгорела, Паш, — голос Вероники сочится приторным, фальшивым сочувствием. — Мне ее даже жаль. Она такая… пустая внутри, озлобленная.
— Она всегда была холоднее скальпеля, — усмехается мой муж.
Человек, с которым мы десять лет назад ели одни макароны на съемной квартире, пока я дежурила в БСМП, а он строил свой первый бизнес-план. Сейчас он делает вид, словно его тащили силой в этот брак.
Горькая усмешка оседает на лице, пока я медленно достаю телефон из кармана хирургического костюма. Экран вспыхивает, освещая мое спокойное, ничего не выражающее лицо.