Хозяин рассмеялся.

— Складно говоришь, пришелец. Чудные времена наступают. Ты вроде и чужестранец по виду, но говоришь как потомок знатной семьи. Я скромный землевладелец в отдалённой провинции и не знаю всех тысяч благородных семейств великого Рима, но это чудно, что у них есть такие отпрыски.

— Так мы договоримся? — спросил я.

Старик испытующие, с прищуром посмотрел на меня.

— Давай начистоту, — сказал он, отставив в сторону стакан с местным вином, — мне было бы лениво менять жизнь. Я бы так и дожил свои годы хозяином своей школы. Да, скромной по масштабам Рима, но так мы и не в Риме, — он вздохнул, — твоё предложение соблазнительно, не скрою. Но моё имя тоже кое-что да значит в окрестностях… — он прервался, чтобы сделать ещё один глоток, — если ты рассчитываешь разбогатеть на зрелищах, тебе придётся тратить, а не зарабатывать. Того, что приносит амфитеатр, хватает на хорошую жизнь старику вроде меня. Но положение семьи ты так не поправишь.

— Я понимаю. И готов к тратам.

— А скажи, юноша, — старик снова глянул на меня с прищуром, — на чём разбогатело твоё уважаемое семейство?

— Помилуй, благородный, — осклабился я, — да разве о таком говорят?

— Верно, верно, — старик вздохнул, — интересно было, как люди… а, впрочем, не важно. Считай договорились мы. Неси свои деньги завтра к Претору. Я уступлю свой театр и школу.

Я медленно, с достоинством, кивнул и собрался было подняться.

— А всё ж таки выпей вина со мной, юноша, — неожиданно попросил меня старик, — хочу дать тебе пару полезных наставлений по управлению школой.

— Я весь внимание, — ответил я, усаживаясь обратно за стол.

Пришлось взять в руку глиняный кубок и сделать небольшой глоток. Алкоголь почти сразу ударил в голову — вино оказалось очень крепким.

— Последователи нового учения, из Иудеи, — начал он, — могут поправить положение. Представления с ними неизменно привлекают народ. А императорские суды всё чаще выносят им смертные приговоры. Для нас это почти ничего не стоит. Старый Претор относился к ним терпимо, но всё меняется. Это шанс. Поговори с ним, чтобы приговоры о публичных казнях выносили почаще.

Старик сделал ещё один глоток. Причмокнул языком.

Я внимательно за ним наблюдал. Человек, безусловно. Ни намёка на влияние эгрегора или что-то подобное. Но было в этой его будничной деловой манере обсуждения будущих жутких смертей на арене что-то ещё более пугающее, чем машинка для сжигания детей.

— Благодарю, уважаемый, — кивнул я. — Это важная информация.

— А гладиаторов береги, — продолжал тот, пряча довольную ухмылку, — я вот пять лет назад не сберёг бойца. Перекупили. Продешевил. А на него народ валил даже из соседних провинций! И с тех пор близко никого не встречал.