Но он должен быть жестким. Веревку можно натянуть по-разному, приложить недостаточно ровно, и тогда все измерения приведут к кривым направляющим и сходам тележек с рельсов в самый неподходящий момент. Для нас это недопустимо, потому я чуть развил его мысль, и с реализацией мне поможет как раз Дагна.

Кузню услышал задолго до того, как увидел. Ритмичный грохот молота о наковальню разносился по округе так, что слышно было, пожалуй, даже от северных ворот. Горн пыхал жаром, над навесом поднимался густой серый дым, и вокруг мельтешили подмастерья из числа беженцев, каждый при деле.

Один подносил клубни и складывал в кучу у горна, другой ворочал щипцами остывающие на камне заготовки, а третий пристроился неподалеку и увлеченно работал напильником.

А ручку воздуходувки крутил старший сын Дагны, весь красный и мокрый от пота, с прилипшими ко лбу волосами. Стиснул зубы и крутил дальше, мерно и упорно, хотя видно было, что устал давно и держится исключительно на упрямстве. В мать пошел, это точно.

Впрочем, сама Дагна в этот момент была не то что занята, а напрочь отключена от окружающей действительности. Стояла над наковальней и лупила молотом с такой сосредоточенностью, что я мог бы станцевать у нее за спиной и она бы не заметила. Как раз достала из горна очередную пышущую жаром заготовку, перехватила щипцами и уложила на пень, а дальше начался концерт.

По расплывшимся от жара, но все еще угадываемым очертаниям заготовки, Дагна ковала шестерню для храповика, и наблюдать за этим было по-своему увлекательно. Раскаленный до ровного вишневого цвета металл лежал на пне, и каждый удар расплющивал его ровно на столько, на сколько нужно, ни больше, ни меньше.

Сначала она согнала заготовку в утолщенный по центру округлый блин, чтобы потом высадить ось. Потом перевернула и начала формировать зубцы, работая уже кончиком молота, короткими прицельными ударами, разгоняя металл от центра к краю и выбивая впадины между будущими зубьями. Каждый второй удар она чуть поворачивала заготовку щипцами, выдерживая шаг на глаз, и шаг этот, к моему удивлению, выходил равномерным.

Жар от пня не шел, и поверхность среза действительно никак не изменилась, не промялась под мощными ударами и не прогорела от раскаленного металла. Скорее всего Эдвин все-таки что-то сделал с этим пнем, при установке, точно какие-то руны туда воткнул, не иначе. Он ведь так умеет, верно?

Хотя чего тут «скорее всего», можно просто вспомнить, что этот пень сюда своими корнями пришагал, и после этого факта удивляться его жаростойкости как-то глупо.