Она встретилась со мной взглядом, после чего её глаза расширились от изумления. Медный таз выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим лязгом ударился о деревянный пол, расплескав горячую воду.

Некоторое время она молча смотрела на меня, будто не верила своим глазам. На лице девушки, а ей вряд ли было больше шестнадцати, смешались шок, неверие и какая-то дикая надежда.

— Х… Хань, братик? — её голос был лишь немногим громче шёпота. — Ты… ты пришёл в себя? Скажи что-нибудь, это же я, сестра А Лань.

— Хань? — мысль прозвучала в голове чужим голосом. Я медленно, преодолевая слабость, повернул голову обратно к зеркалу. Из запыленного стекла на меня смотрел незнакомый юноша. Чужие глаза, чужое лицо… Или моё?

Комната поплыла. Я инстинктивно упёрся ладонями в край матраса, чувствуя, как подкатывает тошнота. Это не сон. Это не розыгрыш. Теперь я — это Хань.

— Я… — попытался я сказать, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность, но из горла вырвался лишь хриплый, животный звук. Горло першило, словно я наглотался пепла. Девушка, преодолев оцепенение, вдруг всплеснула руками.

— Святые Небеса! Мама! Идите скорее! Он очнулся! — выкрикнула она и, пулей выскочив за дверь, заторопила кого-то снаружи.

Через мгновение в комнату, чуть не упав в дверном проёме, вбежала женщина. Она была истощена, кожа на её лице серовато-бледная, а под глазами большие и густые синяки от бессонницы.

— Хань… мальчик мой… — её голос был тихим, надтреснутым, полным такой бездонной муки и надежды, что у меня внутри всё перевернулось.

Она сделала шаг, пошатнулась, и А Лань тут же подхватила её под локоть, помогая дойти до моего матраса. Я смотрел на эту незнакомую женщину, а в груди что-то сжималось, знакомое и тёплое. Рука сама потянулась к ней прежде чем я успел подумать. Что-то глубоко внутри, под грудой обломков памяти, безошибочно узнавало её. Это была мать.

— Ты очнулся… Я знала… Я молилась… Я молилась каждый день и каждую ночь, — она снова закашлялась, и А Лань озабоченно поправила накинутый на её плечи потёртый платок.

— Мама, успокойтесь, не волнуйтесь так, — умоляюще прошептала А Лань, бросая на меня взгляд, полный мольбы, словно я мог своим пробуждением исцелить эту женщину.

Я с трудом приподнялся и взял маму за руку.

— Всё хорошо, мам, — прохрипел я, тут же закашлявшись от сухости во рту.

А Лань метнулась к глиняному кувшину в углу и, налив в простую чашу воды, осторожно поднесла её к моим губам. Жидкость была прохладной и немного отдавала мятой. Она смыла часть сухости и вернула способность говорить чуть внятнее.