Боль выросла такая, что в глазах потемнело ещё сильнее, хоть я итак держал их закрытыми. И тут вмятина на зерне начала расти. Сколько это длилось, я не знал. В лечебной комнате стояла всё та же ночь, дыхание ребят шло ровно, а у меня внутри время сбилось в один сплошной горячий ком.

На десятом заходе, может, на двадцатом, я перестал делать новые попытки одного и того же и попробовал иначе. Провести энергию мимо вмятины, хоть она и забирала часть. Дыхание перехватило, кажется, что я потерял сознание.

И тут Зерно треснуло…

По той самой вмятине, которую я ненавидел месяцами. Из трещины что-то пробилось. Плотный шарик, которым моё Зерно было всё это время… Вдруг раскрылся и развернулся. Из неё пророс первый стебель. Источник раздался вширь и вглубь разом.

Вокруг проступили пустоты и тёмные места, которых раньше не было. Стебель пророс ещё сильнее. Я едва понял, что это и есть он, тот самый прорыв, ради которого учащиеся Великих Школ глотают по две пилюли под рукой наставника.

Вот только мой источник раскрылся, но не до конца и не ровно. Вышло криво, по той стороне, где мешала вмятина. Половина прорастала чисто, половина словно смялась. Мысли путались, я прикусил уже язык. Рот наполнился кровью.

Сделал глубокий вдох и надавил, что было силы на вмятину, желая от неё избавится и помочь прорасти Зерну правильно. Что-то «заскрипело» внутри меня. Боль была такой, что я просто перестал чувствовать тело.

Другая часть Ростка наконец-то вылезла наружу. Вмятину на Зерне расплющило и она стала больше. Жгла она теперь не привычным дёрганьем, а ровно и глубоко, будто к старой ране приложили раскалённое железо и держат, и держат, не отнимая.

Вот этого я не ждал. Я прорвался на новую стадию, а вместе с ней выросла и угроза. Метка, которую Вирг оставил мне перед смертью, та, по которой Лаэрс нашёл меня, теперь стала больше.

Под нос потекло тёплое. Я провёл тыльной стороной ладони, размазал. По правой щеке тоже ползло, и не сразу до меня дошло, что это из глаз. Соль на губе, красная муть в зрении, и весь мир на пульсацию утонул в этой дрожащей пелене.

Я едва не провалился в темноту. Удержался на самом краю, вцепившись вниманием в источник. В ушах стоял ровный высокий звон, на корне языка осел тот же горький налёт, что и после Железного Сна. Я лежал насквозь мокрый, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами, и как Росток гудит во мне непривычной плотностью.

Прорвался! Сам! У меня получилось на краденой сектантской дряни, ночью, в лечебной комнате. Я бы закричал, но остановил себя. Потом, потом порадуюсь.