— Хватит уже. Столько времени прошло. Приди в себя, Боря. Отзовись. Слышишь? Боря…
Следом я снова почувствовал несколько шлепков. Причём, они были достаточно сильные, но боль не ощущалась.
— Чего ты к нему прицепилась? Он восстанавливается. Неужели не понятно? Хватит его теребить.
— Ой, вот ты бы заткнулся, сопляк. Уж твое мнение меня меньше всего волнует. Ему нужно очнуться. Поверь, я знаю, о чем говорю.
Голоса был знакомые. Первый — женский. Даже, наверное, девчачий. Второй — пацан из сквера. Толик. Его мое бессознательное приняло с бо́льшей симпатией. Наверное, поэтому сразу понял, кто говорит. А девчачий… Он меня раздражал. Похоже не жужжание надоедливой мухи. Причем оба голоса доносились как-то глухо, сквозь лёгкий гул в ушах.
Я медленно, преодолевая невидимый барьер, открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Получилось это с большим трудом. Веки будто свинцом налились и горели огнем. Картинка передо мной плыла и упорно не хотела обретать чёткость. Вроде бы потолок. Я лежу, значит. Лежу на спине.
— Где я? — Спросил в большей мере самого себя.
Потому что пока не видел кого-то, кому можно задать этот вопрос. Хотя, если в наличие имееются голоса, значит и те, кому они принадлежат, тоже должны находиться рядом. То, что один из них Толик, это хорошо. Толик мне нравится. Он вызывает ощущение уверенности и спокойствия. Ну и выходит, как минимум, мы живы.
Когда задал вопрос вслух, одновременно с удивлением прислушался к себе самому. Мой голос звучал хрипло. Будто я простудился или много и громко кричал. Ко всему прочему, горло сильно саднило. Песни пел, что ли?
— Очнулся! — Обрадовалась девчонка, заметив мое пробуждение, и в ту же секунду, прямо надо мной, появилось лицо Ангелины.
— Ты⁈ — Спросил я у этого лица, совершенно не понимая, как вообще оно могло оказаться сейчас возле меня.
Романовская благополучно осталась на набережной после того, как наше с Бутурлиным увеселительное мероприятие было прервано особистами. Уверен, конкретно ее по-любому доставили домой. Дочь Ликвидатора его подчиненные знают очень хорошо. Они бы не бросили Лину там. Тем более, что Макс оказался в некотором роде нечист на руку и ему могут вполне грозить разбирательства.
— Я. — Согласилась Ангелина с вполне очевидным заявлением, потом улыбнулась и жалобно всхлипнула. Судя по красным, опухшим глазам, она много плакала. — Дурак ты, Борис. Я уже чего только не передумала. Лежишь, не двигаешься. Решила, все. Больше никогда не будешь раздражать меня своим дурацким поведением.
— Видишь, я же говорил, с ним все хорошо. — С другой стороны вынырнул Толик. И пацан, и Романовская стояли рядом, наклонившись надо мной. — Он же особенный. По-другому и быть не могло. А ты рыдала тут. Хоронить его собралась. Борис, значит… Ну теперь я хоть знаю твое имя.