Ого, а он довольно глубоко в курсе, или это моя неожиданная популярность оказалась столь широка?

— Это все знакомство с Василием Петровичем Собко, он меня с пути истинного сбил.

Морозов заливисто рассмеялся.

— Что это вы такое веселое Савве Тимофеевичу рассказываете? — к нам снова подобрался женсовет МХТ. — А нам?

— Милые дамы, вы хотите равноправия даже здесь?

— Да! — дурачась притопнула ногой Андреева.

— Ну, тогда вам необходимо в роли Дездемоны душить Отелло.

Немудрящая шутка вызвала бурный восторг присутствующих, но нас позвали к столу, где меня заботливо усадили между Андреевой и Халютиной. Последовала вереница тостов за процветание театра, за режиссеров, за актеров и актрис, за культуру в целом — словом, ничего особенного и я заскучал.

— И как вам сегодняшняя пьеса? — заметив это, попытался втянуть меня в общий разговор сидевший напротив Шехтель.

— Трудно сказать, не специалист. Вот если бы вы меня спросили о расчете неразрезной балки или шарнирной арки, — улыбнулся я в ответ. — Хотя образ чайки интересный, интересный… Знаете, — не удержался я от небольшого хулиганства, — из него может выйти неплохая эмблема для театра, чайка, парящая над волнами. Символично, не правда ли?

— Пожалуй, — задумался Федор Осипович, как раз и ставший автором знаменитого МХАТовского лого.

— Михаил Дмитриевич, я смотрю, вы несколько равнодушны к театру? — поддержала разговор Андреева.

— Да, Мария Федоровна, особенно к опере. В любом случае жизнь куда как интереснее.

— И что же вас так отталкивает в опере?

— Невероятная, запредельная ходульность. Солист и солистка стоят на авансцене и пять минут поют, разводя и сводя руки — так в опере выглядит стремительная погоня. Или дама весом в десять пудов изображает юную воздушную девицу.

Присутствующие опять засмеялись, а я добавил:

— Я готов принимать вокальное и драматическое искусства раздельно, но вместе… Кроме того, опера обладает ужасным свойством — смотришь на циферблат через два часа после начала, а прошло всего пятнадцать минут!

Смех перешел в хохот, в нашу сторону повернулись почти все собравшиеся.

— Так что я опасаюсь ходить в театры, боюсь что-нибудь отчебучить и будет со мной как с тем трагиком.

— С каким же? — спросил сам Станиславский, пока еще молодой красавец-усач, а не тот добрый дедушка в бабочке, которого мы привыкли видеть на фотографиях и которого Советская власть сделала живым классиком и непогрешимым авторитетом.

— Ну как же, в театре банкет после бенефиса, не пригласили только трагика и комика, сидят они в номере паршивой гостиницы, трагик говорит, — тут я подпустил отчаяния в голос, уперся рукой в лоб, изображая типичного «несчастливцева» российской сцены и произнес почти рыдая, — Не пригласили! Забыли!