— Так то немцы! — дружно загалдели сельские. — Оне все по порядку делают! У них агроном же! Наделы большие, чересполосицы нет.

В голосах сквозило неподдельное возмущение и искрення зависть.

— А что вам мешает? — гнул в нужную сторону Савелий.

— Эка, сказанул. У нас-то полоски по десятине в лучшем случае, да каждый сам себе на уме, — возразил четвертый, самый мрачный из всех, Павел Свинцов.

— А если объединить и обрабатывать сообща?

— Так передеремся же! — хмыкнул Свинцов. — Оно завсегда так случается. Каждый же свое гнуть будет! И агронома у нас нету!

Савелий с легкой насмешкой поинтересовался у него:.

— И что, выходит вас силком к собственному довольству тащить надо?

Мужики насупились и замолкли, Никифор помял бороду и наконец выдал:

— Нда, выходит, что без начальника никак…

— Мужики, а вот послушайте, что я вам предложу, — влез в разговор и я, отставив тарелку с дымящейся вареной картошкой и показывая на Митю. — Вот вам сидит целый агроном в начальники. Это раз. Вы собираетесь в артель. Это два. Выкупные платежи я беру на себя, но только если вы Дмитрия слушаться будете и никакого раздрая у вас не будет. Это три. Мы считаем, что сам-шесть можно получить уже в первый год, на это и рассчитывать будем. Это четыре.

— А непогода? А вымерзнет или градом побьет? — загалдели кузякинцы.

— Все, что недоберете до сам-шесть, я возмещу. И вообще все возможные убытки и протори в этот год я беру на себя, но за это чтоб слушались как отца родного и никакого своеволия. Еще раза два в месяц будет приезжать ветеринар, смотреть за вашей живностью.

— Че, такой же молодой? Да что он знает? — фыркнул Павел.

— Знает-знает. А чего не знает, у своих учителей спросит.

Кузякинцы замолчали. Видимо в головах крестьян начали крутится колесики и щелкать счеты — при таком урожае можно вздохнуть, да еще если выкупные не платить…

— Не, не выйдет, — после раздумья высказался Никифор Рюмкин.

— Почему же?

— Да кулаки наши не допустят, чтобы мы из ярма вылезли. Как начнем выбираться — сразу должок предъявят и все, поминай как звали, — с этих слов Синцов, у которого были свои счеты с деревенской «элитой», еще больше помрачнел и начал ковырять блин вилкой.

— И много деревня должна?

— Ну… я три рубля, да Никифор пять, Давид, ты сколько? Тоже пять? — долгов Павел насчитал рублей сто пятьдесят на всю деревню.

— Ладно, выкуплю я эти долги, — даже без патентных доходов такое я потянуть смогу.

В глазах мужиков плеснулось недоверие. Еще бы, что-то дядя слишком добрый, не иначе облапошить собрался. Был бы я посторонним — послали бы нахрен и все, но за меня были свой для мужиков Митя и несбыточная мечта вырваться из нищей жизни. Так что спросили они почти в один голос: