И… мне вдруг показалось, что… этот Леший, этот молодой человек с длинными неряшливыми волосами, постоянно падающими на лица точно, как у Курта Кобейна, — этот тот самый парень, о котором рассказывал отец. Это сын той самой писательницы, в квартире которой я был всего сутки (или сколько времени прошло?) назад.

Леший вытянул сигаретку из кармана робы, кинул ее в угол рта и закурил. Едкий неприятный дым попал мне в лицо, я закашлялся, а он, наоборот, засмеялся.

— А он не закончился, — выдохнул Леший.

— Как это? — удивился я.

— Маман еще пишет его. А это черновик, набросок. Она пишет по ночам, потом уходит на работу, а я читаю. Хотя она запрещает. Говорит, что если прочитаешь, то, мол, не сбудется.

— Типа рукопись Шредингера, — вырвалось у меня.

— Что?

— Не, ничего, это я так… — сердце мое билось как птичка в силке. — А где твоя мать работает?

Леший остановился, неловко повернулся ко мне — вообще весь он был какой-то неуклюжий, нескладный — видимо, эту несуразность он и скрывал под бесформенной робой.

— Что ты мне зубы-то заговариваешь все? — спросил он меня. — Вот держи.

И он протянул мне пачку денег, которую все это время держал в руках. — Сто купюр по полтиннику.

— Э не, — сразу сказал я. — Половина твоя. Ты же меня спонсировал.

— Что делал? — переспросил Леший.

— Ну… э, дал в долг.

— Ты мне мою пятерку отдай. А больше я не возьму. Так в книге написано. Иначе…

«Ты дурак что ли?» — чуть не вырвалось у меня, но я, конечно, промолчал.

— Нет, я не могу… это слишком.

Однако Леший припечатал пачку к моей груди.

— Можешь их выбросить. Что хочешь, то и делай. Просто…

— Что просто…

— Просто там было еще немного написано…

Я взял пачку и сжал ее в руке. Что греха таить, такая сумма денег — а в те времена на пять тысяч можно было купить машину, грела не только душу.

— Идем, идем, — Леший взял меня под локоть. — А то опять подумают, что мы тут квасим.

Мы вынырнули из темных дворов, в которых я совершенно не ориентировался.

— Что там было написано?

Я вдруг узнал местность. Мы вышли с противоположной стороны от дома, за которым располагался ларек, где нас повязали. Здесь, в крайнем подъезде жил Леший с матерью. Сын писательницы, который потом пропал. Я думал, он был маленьким мальчиком. Впрочем, сказать сколько ему лет глядя на лицо и фигуру было совершенно невозможно. Ему можно было дать и пятнадцать, и тридцать и даже, с натяжкой — сорок.

— Ее сейчас нет дома, — понизил он голос до шепота. — Дописала главу и уехала на дачу. Идем ко мне, я покажу.

Мы подошли к подъезду, еще чистому, не измалеванному и изрисованному сверху донизу. Я остановился и замялся. Идти в гости к незнакомому человеку, который пусть и вызволил меня из вытрезвителя было делом рискованным.