К концу исповеди голос Густава окреп. В руках он крутил нож для вскрытия конвертов, который схватил со стола в момент припадка. В отражении металлической пластины Густав встретился со своим собственным взглядом. Не в силах выдержать этот немой укор, Густав посмотрел на растерянное лицо Исака. С минуту они молча смотрели друг на друга, пока наконец сухие губы инженера не раскрылись и хриплый голос не рассёк тишину:

— «На моих руках кровь, от которой мне не отмыться. Нет смысла спасать то, что уже разрушено, это как строить замок из песка во время прилива. Я был так поглощён работой, что не заметил, как собственноручно помогал составить смертный приговор всему человечеству. Меньшее, что я могу сделать – предупредить друга, своего единственного друга, чтобы он не умер в неведении, как все остальные, чтобы не встретил смерть, как безродная дворняга. Исак…Пусть моим последним подарком будет твоя благородная смерть, опереди этих чудовищ и прими смерть сам, как подобает человеку. Я, как слуга науки, всегда отвергал религию, но скажу: пусть Господь спасёт наши грешные души».

Методичным движением руки Густав поднёс нож к шее и глубоким полукругом перерезал её. Исак заворожённо смотрел, как лезвие ножа вонзается в бледную кожу и из неё, словно из сочного фрукта, брызжет алый сок, но вовремя спохватился и прижал ладонь к кровоточащей ране. Пальцы мгновенно обагрились кровью, и, как бы сильно он не сдавливал, течение не умалялось. В панике Исак взглянул на Густава, словно прося помощи, но, увидев блаженное лицо друга и глаза, которые нашли свой покой, Исак ослабил хватку. Казалось, вместе с потерянной кровью из этого страдающего тела уходят вся боль и тревоги, и Исак не вправе мешать своеобразному исцелению друга. Мягко положив голову Густава на пол и убрав со лба свисающие пряди, Исак отполз в сторону и наблюдал за угасанием жизни.

Прошёл час, или два, а может, и целый день, когда Исак выбрался из оторопи, привыкая к новой реальности. Высохшая кровь стягивала кожу и изуродовала рисунок на паркете, и Исаку показалось логичнее всего начать прибираться. Оттирая щёткой пол, в мозгу Исака прокручивались воспоминания прошедшего дня, и каждый раз заканчивались остекленевшим взглядом Густава и распоротой шеей. Исак нашёл в себе силы и поднял глаза на тело. Сердце его поразила жалость: труп уже был совсем не похож на прежнего друга, все его члены обмякли и неестественно лежали, будто марионетка, сброшенная с высоты. Исак подошёл поближе и всмотрелся. Всё, что раньше извергало огромную жизненную энергию, смелость и уверенность, - улетучилось, словно никогда и не принадлежало Густаву. Исак почувствовал отвращение и стыд: таким отвратительным теперь казался труп, лежавший посреди комнаты этим мешком из мяса и костей. На его фоне хотелось чувствовать каждое трепыхание сердца и каждый вдох, смысл последних слов Густава тихим эхом доходил до разума Исака: теперь больше всего на свете он хотел жить.