Дождь в этом городе всегда пахнет старым камнем, мокрой листвой и чужими деньгами.
Я сидела на заднем сиденье черного «Мерседеса», прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают знакомые до тошноты кованые решетки закрытого поселка. Три года. Целых три года я убеждала себя, что больше никогда не пересеку эту черту, не вдохну этот воздух, пропитанный дорогим парфюмом, лицемерием и кровавых денег, который отец так тщательно маскировал под благопристойность.
В кармане моего кашемирового пальто лежал сложенный вчетверо листок — копия официального заключения о гибели. Бумага была тонкой, почти невесомой, но тянула вниз сильнее, чем чугунные ворота поместья, которые прямо сейчас медленно расходились в стороны перед капотом машины.
Мама ушла мгновенно. Звонок из авиакомпании в два часа ночи, голос диспетчера и строчки в новостях о частном рейсе, который так и не долетел до пункта назначения. Опознавать было почти нечего. Весь мой мир, который мы с ней по крупицам строили последние три года вдали от этого города, сгорел в обломках на дне ущелья за считанные секунды.
Она не успела взять с меня никаких обещаний перед посадкой. Но за неделю до того злополучного вылета, во время нашего ужина, мама посмотрела на меня с какой-то странной серьезностью и сказала: «Если со мной что-то случится, Слоун, не пытайся тянуть всё в одиночку. Поезжай к Артуру. Каким бы он ни был, он твой отец, и в его доме ты будешь в безопасности».
Тогда я только отмахнулась, назвав ее суеверной. А теперь сидела на заднем сиденье чужой машины, сжимая в кармане бумагу, пахнущую типографской краской, и чувствовала, как внутри меня выжжено всё дотла.
Машина мягко затормозила у парадного крыльца. Особняк встречал меня всё тем же безупречным величием: светлый известняк, высокие арочные окна, за которыми горел теплый, обманчиво уютный свет, и идеальный газон, на котором не смела выбиться ни одна травинка.
Водитель открыл передо мной дверь, раскрыв огромный черный зонт. Я вышла, поправила ремень дорожной сумки на плече и сделала глубокий вдох. Воздух обжег легкие сыростью.
Тяжелые дубовые двери распахнулись еще до того, как я успела подняться по ступеням. На пороге стоял Артур Вейн — мой отец. Он почти не изменился за эти три года. Всё та же прямая спина, идеально выглаженный темно-синий костюм, серебро на висках и взгляд, он привык, что мир прогибается под его расписание.
— Слоун, — произнес он, но в его голосе мелькнула редкая, почти неуловимая нота облегчения. Он шагнул вперед и сдержанно обнял меня за плечи. От него пахло кедром и дорогим табаком. — Я рад, что ты приехала. Дорога была тяжелой?