— Как ты это делаешь? — Илью разбирало любопытство. — Сначала меня вырубил, потом диггеров взмахами рук на землю уложил. Телекинез? Телепатия?

— Рус же, по челу видно — рус, но вот гутаришь, ей-богу, не по-ихнему! — кустистые брови гмура сошлись к переносице. — Как, спрашиваешь, приложил я вас? Магия это, отрок, — Годогост тяжело вздохнул, взгляд его стал печальным, задумчивым. — Наследие лесных родственничков — альвов, будь они неладны!

Телепатия, телекинез — термины, что вычитал Илья в книгах, — в какой-то мере объясняли и его способность чувствовать эмоции других людей. Но вот магия — это же сказка, как та… про странствия мага. Пожелтевшая книга была без обложки, да и последних страниц не хватало, поэтому Илья всегда сам додумывал финал этой истории…

— Я гмур, отрок, житель подземелий, мастер-кузнец, продолжатель великого рода Градимира Ключника и позор своей семьи, — сокрушённо продолжил Годогост, свесив голову на грудь. — Понимаешь⁈

— Нет.

— Никакой я не мастер. Железо и другие металлы… Я никогда не чувствовал их, а они не подчинялись моим рукам. Мой род, издревле славившийся своими непревзойдёнными, хитрыми и крепкими замками, надёжно запиравшими сокровищницы по всей Руси и за её пределами, лишился одного из своих продолжателей. Я не мог и ключа выточить, не говоря уж о сложных механизмах! Зато магия мне удавалась с пелёнок! Мне, гмуру Южного королевства, жителю Острой горы!..

Эмоциональная речь Годогоста была прервана раскатами новых выстрелов. Услышав истошный женский крик, долетевший со стороны Руин, притихшая Ясмина изменилась в лице. Девушка вскочила с кровати, зажимая рот ладонями, по щекам её вновь побежали слёзы.

— Это Ирада, моя бедная тетя, — прошептала девушка сквозь рыдания. — Вот уже несколько месяцев она не могла подняться с постели. Болотный клещ укусил её за спину, и у неё отказали ноги.

Снова слёзы. У этой девицы всё время глаза на мокром месте. Илья не припоминал, чтобы девочки в Интернате вели себя настолько сентиментально. Борьба за лучшие места в казарме, за понравившихся парней, одежду и совсем уж дефицитную косметику делали из них жестоких, алчных стерв. Показать слёзы — значит, показать слабость. Это было недопустимо. Ясмина же — другая. Её внутренний мир соответствовал привлекательной внешности. Как, впрочем, и уродства интернатских девчонок согласовывались с их же мировоззрением. Даже бесформенная глыба жира — воспитательница Сабина — выглядела на их фоне вполне сносно.

— Она единственная, кто ко мне хорошо относился после смерти папы, — Ясмина, не находя себе места, стала мерить подвал шагами. — Твари, они убили её!