— Я не плачу, — сказала она спокойно. — Я не из тех, кто умеет плакать на работе; в палате — тем более. Я просто говорю это вслух, потому что вы — единственный человек в крепости, которому я могу сказать это, не объясняя дальше. У Анны Павловны я не скажу — она сама в худшей форме, чем я; у Аввакумова — я уже сказала позавчера, и он будет помнить; у себя я говорю об этом каждое утро и каждый вечер, и от этого мне ни легче, ни тяжелее.

— Я слышу, — сказал он.

— Слышите.

Он не подвинулся к ней — он положил между ними, на угол стола, тот короткий список, который держал в кармане шинели: четырнадцать имён, шесть из них — январских; один — за позавчерашнее утро в Новом городе, нижний чин из прибывшей на той неделе тверской маршевой команды. Берсенева взяла лист обеими руками, прочла ровно, без шёпота, и положила обратно. Тверская графа в шестой раз — в кашинском сегменте; она знала, что значит для Волкова это пятое и шестое попадание подряд.

— В четвёртой палате двое, — сказала она. — С цингой средней. Один — сапёр от Рашевского; второй — из пятой роты пятого Восточно-Сибирского, того, что у Третьякова. Оба к выходу — должны быть на ногах. Я вам это говорю не как сводку. Я вам это говорю, потому что у меня на этих двух людей сегодня лимонов нет, а на завтра — будет. Это просто ответ на тот ваш простой вопрос: «Что я привёз».

— Я понимаю.

Она помолчала, отпустила правую руку, и тогда из бокового внутреннего кармана халата, где у неё с третьего декабря лежала тёмная коленкоровая тетрадь Спиридона Ильича Ерёмина, передавалась туда сюда в зависимости от смены, она извлекла её — впервые в кадре с того дня, как Волков отдал её ей в коридоре первой перевязочной — и положила перед ним углом к углу с его списком.

— Я её прочла, — сказала она. — Не сразу. В первую неделю я её не открывала; во вторую — открыла на одной странице, у которой загнут уголок; всю — в начале января, в один длинный день, когда у меня было два часа без раненых. Она написана не для прочтения посторонним. Она написана для жены и для дочери. Дочь у него называлась Маша, родилась в первый год после того, как он поступил на действительную; Маша на момент его последней записи третьего декабря писала ему карандашом, и он на этот карандаш смотрел дольше, чем на собственные строки.

— Перетерье, — сказал Волков.

— Перетерье, Тверская, Кашинский. Адрес — в первой строке каждого письма. Их в тетради двенадцать. Все к жене. Только два — и оба коротких — к Маше, и оба не отправлены: он не знал, как объяснить ребёнку четырёх лет, что он сейчас на горе и почему он сегодня не приехал к чаю. — Она положила ладонь поверх тетради, не открывая её, и продолжила тем же ровным голосом: — Тихон Савельич своё письмо вдове отправил десятого декабря через канцелярию управления; я знаю, потому что Огнев вашего полка через Самсонова это письмо в декабре сверял с фельдшерским. Письмо короткое, правильное, без литавр. Тетрадь — не моя и не Огнева; тетрадь — её. Я её отправлю на тот же адрес со своей припиской на одной строчке, что эту тетрадь Спиридон Ильич держал в нагрудном кармане до последнего часа и что ничего из того, что в ней написано, не предназначалось для других рук. Почту я оплачу сама.