Ничего из этого не было словами «всё в порядке».
Каждое из этих маленьких, медленных движений тянулось у Волкова в голове той самой ровной, не похожей ни на одну формулу ниткой, которой он за три недели приучил себя считать роту от вечера к утру: восемьдесят два штыка к сегодняшнему построению, без счёта Тарасова и Колчина, не до полусотни, как была бы рота, если бы японцы пришли в августе ещё раз; не сто десять, как стояло на бумаге двадцать пятого июля; восемьдесят два, и каждый вершок этой цифры был оплачен не ему лично, а тому списку, на котором Никитин из села Мокшино так и стоял четырнадцатым.
В среду, тридцатого сентября, Семён заварил с утра не чай, а кипяток с куском чёрного сухаря, как заваривал в августе перед штурмом, когда чай ещё был, и сказал в сенях, не оборачиваясь: «Сегодня к вечеру за вами от Сергея Александровича могут прислать. Я бы шинель приготовил.» Волков задержался взглядом на Семёне — без вопроса, потому что денщик-вологжанин обычно знал то, чего не знал ротный командир, на полдня раньше, и не от штабной болтовни, а от той бесшумной денщичьей сети, которая в осаде сшивает крепость крепче любой телеграфной линии, — и ничего не сказал.
В тот же день к одиннадцати утра записка от Рашевского пришла; рукой подполковника на серой полузвонкой бумаге было написано четыре строки без подписи: «Капитан, у меня тёмная история по интендантской части. Прибудьте к Воротам Восточного бассейна в первом часу. Лично. С. Р.»
Ворота Восточного бассейна, если идти от Тигрового хвоста по Морской вниз и потом налево к гавани, открывались из прохладной тени переулка в высокое, почти дневное светлое пространство воды и железа, и в этом переходе, как всегда, у Волкова по привычке сжалось что-то под рёбрами слева — не от страха, а от того ровного, неотменимого ощущения масштаба, которое в Артуре во всякий час давала гавань, где стояли свои корабли. С гряды над Старым городом был виден внутренний рейд: «Ретвизан» у Северного отрога, «Победа» дальше к выходу, «Полтава» у причала ремонтного дока, два миноносца на бочках, угольный пароход с открытыми трюмами под краном, низкий чёрный буксир у дамбы. В первой жизни у Волкова была одна потёртая книжка с фотографиями этой гавани в сентябре девятьсот четвёртого года, и он помнил её страницу не строкой, а серым отпечатком; теперь, в этой второй жизни, он шёл по той самой набережной, по которой неизвестный ему фотограф в двадцатом веке наводил камеру на «Победу», и шёл не для того, чтобы посмотреть.
Рашевский встретил его у будки часового; правая рука — в перчатке, левая — без, что у него в сентябре означало, что человек одет наспех. На плечах — сюртук без шинели, в кармане — рулон, в глазах — то самое деловое, экономное напряжение, которое у Сергея Александровича в августе означало «бетон есть, людей нет», а сегодня означало что-то другое, чего Волков пока не знал.