Наконец, все было кончено. Снег вокруг был усыпан горстками пепла, брошенным оружием и дорогими одеждами, ставшими саванами для своих владельцев. Из ноздрей Агнилора вырывались струйки дыма. Рога были обагрены не кровью, но некой темной субстанцией, оставшейся от испепеленных душ.

Лишь одна фигура по-прежнему находилась на поляне. Леди Лира Мидоулайт, забившаяся под ствол лунного ясеня, лежала на снегу, сжавшись в комок. Ей было не больше шестнадцати. Она не кричала. Она просто смотрела, и в ее зеленых глазах, еще недавно полных хищного азарта, теперь отражался весь ужас. Она видела, как испепеляли души, как гордыня обращалась в прах, как жестокость захлебывалась собственным предсмертным хрипом. Весь ее мир, такой незыблемый и правильный, рухнул в одно мгновение.

Агнилор медленно повернул к ней свою огромную голову. Дым струился из его ноздрей. Он сделал шаг, затем другой. Девушка не пыталась бежать. Она медленно, очень медленно, опустилась на колени прямо в снег. Ее роскошное кремовое платье было испачкано грязью и пеплом тех, с кем она еще утром смеялась.

Девушка подняла на него глаза, полные слез. Это была не молитва к далеким богам. Она говорила с ним.

— Явсе поняла, — прошептала она, и ее голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Я видела их лица… тех, кого мы гнали. Их страх… он был таким же, как мой сейчас. Мы… мы были чудовищами. Смеялись… считали это забавой. Я осознала. Клянусь… клянусь всем, что есть, я осознала… Пожалуйста…

Эта мольба была не о спасении жизни, а о прощении души. Она смотрела прямо в его горящие глаза, не отводя взгляда, и в них видела отражение собственной уродливой сути, которую она только что постигла.

Для него, Последнего Судии, души тех, кого он только что обратил в прах, были просты и отвратительны. Он видел их насквозь: Черные, вязкие сгустки гордыни, эгоизма и садизма. Душа Валериуса была подобна острому осколку льда, отражавшему лишь его собственное величие. Душа Серафины — ядовитому болоту, затягивающему все живое в свою трясину ради мимолетного удовольствия. Их жизненные пути являлись багровыми шрамами на ткани бытия, кричащими о своей порочности. Приговор был предрешен задолго до этой охоты.

Но в душе этой девушки, Лиры, он видел иное. Он видел серость. Трусость. Желание подражать сильным, стремление быть принятой в их жестокую стаю. Он видел ее смех над страданиями других, но этот смех был неглубоким, подражательным. Он видел удовольствие, которое она получала от охоты, но оно было смешано с едва различимым, подавленным отвращением к самой себе. Ее душа не была черной. Она была запачкана, испачкана сажей чужих грехов, которые она по глупости и слабости приняла за свои.