Взгляд вновь упал на землю вокруг. На снегу валялся дорогой камзол Валериуса, рядом — инкрустированный арбалет Кассиана. Чуть поодаль блеснула в лунном свете брошь, отколовшаяся от платья Серафины.
Вещи. Роскошные, дорогие вещи, которые казались ей смыслом жизни, символом их статуса и избранности. Сейчас они выглядели как мусор. Как яркая, но пустая мишура на месте страшной трагедии.
Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках из козлиной кожи, испачканных грязью. Этими руками девушка аплодировала жестокости. Этими губами она смеялась над смертью.
С резким, почти яростным движением леди Лирасорвала с себя перчатки. Затем ее пальцы вцепились в ожерелье на шее. Жемчуг, который еще утром казался ей восхитительным, теперь ощущался как удавка. Она рванула его, и жемчужины, словно застывшие слезы, рассыпались по снегу.
Она встала. Ее роскошное кремовое платье, подбитое горностаем, казалось теперь тяжелым и грязным саваном. Это была не ее одежда. Это была униформа чудовища, которым девушка чуть не стала.
Взгляд метнулся к Туманной реке, поглотившей Серафину и скрывшей Судию. Там, за туманом, была другая жизнь или другая смерть. Неважно. Важно было то, что она больше не могла оставаться здесь. Возвращение в Граккенспайр было немыслимо. Она не смогла бы смотреть в лица других аристократов, слушать их пустые разговоры, зная то, что знала теперь. Лира видела истинное лицо их мира — и свое собственное. И это лицо было ей отвратительно.
* * *
После той зловещей зимы, когда Туманная река поглотила цвет морвенхольмской знати, народ говорил с опаской, но слухи, как дым, всё равно расползались по деревням, пересекали болота Вороньей Топи и доходили даже до дальних хуторов у Скальных Врат. И нес их не кто иной, как Рэн, бывший конюший лорда Валериуса Торна.
Он совсем не был героем, и даже не стремился к мести и не искал славы. Он просто выжил по глупой случайности. Упал с лошади в начале паники, спрятался в корнях кровавостова и провалялся там до тех пор, пока лес не смолк, а ветер не унёс последний крик умирающего лорда.
Когда Рэн выбрался, он увидел лишь пепел, дорогие лохмотья и трясущуюся на ветру девушку в кремовом платье, леди Лиру. Она смотрела на реку, словно пытаясь понять, не сон ли всё это. Леди не заметила его. А он не стал показываться.
Рэн ушёл прочь, не оглядываясь. На юг, по Тракту Сломанной Цепи, через деревню Гнилоключье, где налог на хлеб подняли втрое, и дальше, в столичные предместья, к Прачечным Кварталам, где бельё знати полоскали в мыльной пене.
Но молчать он не мог. Первой, кому он рассказал всё «как было», стала мать Хильда, настоятельница приюта святой Мирры в Слободке. Она не перебивала, не крестилась, лишь перебирала в пальцах деревянные чётки.