Пилсудский положил ладони на стол и не спешил убирать:
— Союз с Румынией, — сказал он, — мы получим. Вопрос в том, что мы им за это отдадим. Бухарест не подпишет договор из любви к Варшаве.
Сикорский отставил стакан:
— Бессарабию они не отдадут. Ни нам, ни русским.
— И не надо. — Пилсудский повернулся к начальнику разведки. — Байер. Что у вас по их настроениям? Не по газетам — по людям.
Подполковник открыл папку, но в неё не смотрел: он знал содержимое наизусть, и это была привычка человека, привыкшего, что папку могут забрать:
— Три вещи, пан маршал. Первое: возвращение идёт не через нашу границу, а через порты. Константинополь, Галлиполи, потом морем в Одессу. Наша граница тут ничего не решает. — он поднял глаза. — Мы можем её закрыть, и это будет выглядеть как твёрдость, но на цифры не повлияет.
— Второе?
— Второе: среди возвращающихся есть люди, которые едут не служить, огромное количество гражданских. Врангель объявил о возвращении — значит, за месяц через Одессу пройдёт несколько сотен офицеров, которые служили не только в казарме, но и в штабах. Их примут, потому что чины сохранены. — он помолчал. — А потом эти же люди будут вспоминать, чьи это были территории.
— То есть вы говорите, что они едут не за прощением.
— Я говорю, что прощение — это то, что им уже дали. А едут они за тем, что им не дали, и надеются взять.
Тишина. Свалкень переложил бумаги, будто искал что-то, чего там не было.
— Третье, — сказал Байер. — Третье самое неприятное. У них готовят не просто армию. У них готовят повод.
— Повод для чего?
— Для того, чтобы через год-два сказать: мы не нападали, мы возвращали. — он закрыл папку. — Границу двадцать первого года они называют не границей, а линией. Пока так называют в газетах, это риторика. Когда так начнут называть в приказах, это уже план нападения.
— Позволю себе не согласиться с господином подполковником, — сказал Свалкень негромко.
Пилсудский повернул голову. Медленно:
— В чём именно?
— В том, что опасность приходит оттуда, откуда её ждут. — Свалкень сложил руки на папке. — У нас в Департаменте за апрель и май — сто двенадцать донесений о большевистской агитации. Из них девяносто шесть — в Западной Белоруссии и на Волыни. Не в приграничной полосе, пан маршал. В уездах. В школах. На лесосплаве.
— И что из этого следует?
— То, что нам не нужно ждать, пока вернувшиеся казаки перейдут границу. Нам нужно решить, что мы будем делать, когда крестьянин под Пинском скажет, что ему обещали землю и что ему это нравится больше, чем то, что обещали мы.
Сикорский хмурился: