Председательствующий Сталин сидел во главе стола, — и это сразу задавало тон: он не участник, он над. Ульянова читала стоя, держась за спинку стула. Первая бумага была тонкая, в два листа, и по ней она прошла быстро — лагеря, содержание под стражей, обращения с подследственными. Слова были обтекаемые, но за ними стояло то, о чём в зале не говорили никогда и о чём теперь говорили вслух, при двух десятках человек, под протокол. Никто не перебивал.
Я сидел рядом с Сталиным и смотрел не на докладчика, а на зал. Слева от меня нарком финансов перестал писать на середине фразы — перо стояло в воздухе, чернила на кончике набухли и не падали. Через ряд нарком почт и телеграфов отложил папку, потом взял её снова, потом опять отложил и больше не брал. Кто-то у окна начал вертеть в пальцах папиросу, не закуривая, и вертел её до конца доклада. Председательствующий слушал, прикрыв глаза. Так слушают люди, которые текст знают заранее. Вторая бумага была толще. Докладчик перешла к ней и стал называть цифры: сколько выявлено, сколько приходится на долю одного ведомства, сколько — на долю другого.
Цифры были круглые и потому особенно неприятные; такие цифры не обсуждают, их запоминают:
— По второму пункту, — сказала докладчик, — привлечено к ответственности…
— Сколько? — перебил кто-то из задних рядов.
Мария Ильинична назвала число. В зале стало тихо так, что слышно было, как в люстре потрескивает провод.Третья бумага легла на стол иначе, чем первые две: докладчик положил её отдельно, не сшитой с остальными. Тонкая, папиросная, второй экземпляр — видно было по бледной машинке, буквы местами не пропечатались. На полях кто-то прошёлся карандашом.
— Это допрос бывшего сотрудника ГПУ Петерса, совсем не так давно он был первым заместителем наркома внутренних дел и отвечал за работу ВЧК, — сказала Ульянова. — Один из многих.
Она начала читать. Читала ровно, без нажима, и от этой ровности делалось хуже: вопросы были короткие, ответы ещё короче, и в этих ответах человек признавал за собой столько, что этого хватит на десять расстрелов.
На середине доклада Троцкий не выдержал:
— Это что же? Он что — сознался?
Докладчик подняла глаза от бумаги:
— Он подписал.
— Я не об этом спросил.
— Я ответила на то, что вы спросили, — сказала докладчик, и в зале засмеялись — коротко, нехорошо, и сразу перестали.
Я смотрел на председательствующего. Он открыл глаза и посмотрел на Ульянову, которая читала бумагу. Потом — на человека, который перебил. Потом на часы на столе, будто прикидывая, сколько ещё это может продолжаться. Ни слова. Но после этого взгляда Ульянова перестала читать и сказала: