Сталин отложил лист и второй раз за вечер придавил бумаги ладонью. Скрести по асфальту перестали.
— Степан, — сказал он. — Вы понимаете, что человек, который согласился, согласился сотрудничать не с врагом?
Я не ответил.
— Он согласился с людьми, которых вы выдали за врагов, — сказал он ровно. — Он испугался ваших сотрудников и подписал бумагу вашим сотрудникам. А вы теперь держите эту бумагу и решаете, уволить его или судить.
— Так точно. Этот метод позволяет узнать истинные мысли проверяемого.
— И сколько таких?
— В первом списке сорок один. Во втором двадцать шесть. — я назвал цифры, а потом добавил то, чего в отчёте не было: — Но, товарищ Сталин, я не могу утверждать, что эти люди испугались именно нас. То есть… они же не знали, что это мы.
Он посмотрел на меня долго.
— Вот, — сказал он. — Вот это и есть самое интересное в вашем отчёте. — он снова взял лист и, не глядя, вернул его на прежнее место. — А теперь объясните мне, Степан, как можно узаконить ваш метод проверки? — Сталин несколько минут молчал, а затем продолжил — Жду от вас рапорт на запрос разрешения использовать ваш метод для проверки сотрудников силовых наркоматов. Степан, почему вы так вцепились в людей Дзержинского? Он уже достал меня своими жалобами на выбивание Комитетом его кадров. Я тоже в недоумении — а как же наркомат Троцкого? Не пора ли взяться за Льва?
— Новых сотрудников при поступлении в ГПУ или милицию я так же предлагаю обязательно проверять этим способом, который я называю провокационным. А что касается самого Троцкого, может быть пора ему отправиться вслед за Землячкой? Устроим ему роскошные похороны, похороним у Кремлевской стены.
Сталин замер и даже прикрыл глаза, видно в красках представив похороны своего ненавистного врага.
Открыв глаза, генсек произнес:
— Насильственная смерть сделает из этого павиана мученика, а нам это не нужно.
— Я понимающе кивнул:
— Мне кажется, что товарищ наркомвоенмор смертельно болен. Это видно по его нездоровому румянцу. Я уверен, что он может умереть в любой момент и ни один врач не посчитает его смерть неестественной.
Сталин хмыкнул и удивленно покачал головой, прошептав так, что я едва услышал:
— Это было бы самым лучшим выходом. Без Троцкого всех его людей я уберу из наркомата и во главе его можно будет поставить верного человека.
— А тот, второй, — сказал я. — Тот, что в наркомате. Он ведь…
Сталин поднял на меня глаза. Я не договорил потому, что в том, как он поднял глаза, не было ни вопроса, ни поощрения. Было ровное, спокойное ожидание, как у человека, который уже слышал конец фразы и ждёт, хватит ли у собеседника ума не произносить её вслух.