* * *
Когда поздно вечером Сталин закончил знакомиться с моим отчетом по очередным выявленным сотрудникам ГПУ, которых по-любому ждал суд, так как фактов стяжательство, воровства и превышений полномочий было выявлено на расстрел, Сталин, держа в руке папку с бумагами, среди которых была смета на февраль и не спешил ее мне возвращать.
Кабинет был жарко натоплен, и от этого воздух в нём казался плотнее, чем следовало. Генсек читал мой отчёт третий час. Я сидел напротив, на стуле, который стоял здесь, кажется, специально неудобно — с чуть продавленным сиденьем и короткими ножками, — и держал руки на коленях. Он переворачивал страницы не быстро и не медленно. Ровно. Иногда останавливался, и тогда в комнате становилось слышно, как за окном кто-то скребёт лопатой по асфальту: дворник убирает снег, поздний, старательный. Первый лист он прочёл, положил перед собой и не отодвинул. Второй положил рядом, вровень. Третий — сдвинул на два пальца влево. Я следил за этими двумя пальцами, как следят за рукой хирурга.
— Здесь в смете сумма не сходится, — сказал он, не поднимая глаз.
Я наклонился было к бумагам, но он не стал их поворачивать. Просто ждал. Я назвал цифру по памяти. Он сверил, кивнул — коротко, будто закрыл скобку, — и снова ушёл в чтение. Дальше он читал молча. Я смотрел на его руки: бумага в них не дрожала, а на втором листе, там, где перечислены эпизоды, он на секунду задержал палец, и я понял, что он перечитывает этот абзац второй раз. Не потому, что не понял. Потому что запомнил. Из приемной зашел помощник, который принес нам горячий чай, и в дверную щель потянуло сквозняком. Листы на столе шевельнулись. Он придавил их ладонью — не резко, спокойно, как придавливают то, что и так никуда не денется, — и в этой ладони было больше смысла, чем во всём, что я мог бы сказать. Последнюю страницу он прочёл до конца, перевернул, будто там могло быть продолжение, и только потом посмотрел на меня:
— Степан, — сказал он.
И замолчал. Я ждал. Я умел ждать; этому здесь учат быстрее, чем всему остальному. Но сейчас тишина была другой: не пустой, а наполненной, как вода в подвале, — она уже стояла у самого горла, и достаточно было шевельнуться, чтобы она пошла выше. Он собрал листы в стопку. Разровнял их о столешницу — дважды, аккуратно. Положил в папку. Папку не отдал, а поставил подле себя, но не в ящик: так ставят то, к чему вернутся.
— Кто составил отчет? — спросил он.
— Я, Иосиф Виссарионович.
— Вот как, — сказал он и посмотрел на меня долго, без всякого выражения. Потом чуть подвинул папку — на палец, не больше, — и спросил: — А вы понимаете, что теперь будет, если мы проведем аресты всех в этих списках?