— Нет. Я не останусь одна. Даже на минуту.
Лиран замер, потом медленно кивнул. Он вышел первым, держась низко, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому хрусту ветки, ожидая непрошеных притаившихся гостей в любую минуту. Снег скрипел под его ботинками, и этот звук казался оглушительно громким в тишине леса. Принюхавшись к воздуху, он не почувствовал постороннего присутствия и лишь тогда слегка расслабился, но бдительность не теряя. Он распахнул дверь домика, шагнул внутрь, включил свет. Лампочка мигнула, зашипела, потом загорелась тусклым жёлтым светом, выхватывая из полумрака пыльные углы, старый диван, печь-буржуйку в углу.
— Всё чисто, — выдохнул он. — Заходи.
Злата скользнула внутрь, прижимаясь к стене, будто надеялась слиться с ней, стать невидимой. Лиран тут же закрыл дверь, задвинул тяжёлый засов, потом ещё один, внутренний, кованый, который когда-то ставили от медведей, а теперь он должен был удержать нечто куда более опасное.
В домике было всего две комнаты, спальня и кухня-гостиная, больше ничего, но этого вполне хватит для них двоих на время. Здесь давно никто не бывал, мебель была покрыта тонким слоем пыли, однако это было не важно, надолго они здесь не задержутся.
— Садись, — он указал на диван. — Сейчас я всё сделаю.
Он достал из кухонного шкафа аптечку, разорвал упаковку стерильных салфеток, налил на них антисептик. Запах спирта ударил в нос, резкий, едкий, и Лиран невольно поморщился. Злата сидела абсолютно неподвижно, внимательно следя за тем, что он делал.
— Будет щипать, — предупредил он, хотя она и так это знала, едва ли ей будет больнее, чем когда ее ранили, и в его голосе прозвучала такая нежность, что у неё на глазах снова выступили слёзы, она часто заморгала, отгоняя их. — Но надо.
Он начал с пореза на шее — лёгкими, почти невесомыми движениями протирая края раны. Его пальцы дрожали, но не от холода, нет, он в принципе никогда не мёрз, но от сдерживаемой ярости, которая всё ещё кипела в нём, готовая вырваться наружу. Потом он перешёл к порезам на щеке, разбитой губе, к ссадинам на руках, коленях, к тем местам, где ремень врезался в кожу. Он заклеивал каждую рану пластырем, аккуратно, бережно, будто боялся причинить ей ещё хоть каплю боли. При этом он беспрерывно морщил лоб и кривил губы так, словно сейчас физически было больно ему, а не Злате. Больно ему не было, ему вообще редко бывало физически больно, ведь он оборотень, высокий болевой порог, быстрая регенерация, больно было его сердцу, его всё ещё бросало в холодный пот от осознания, что он мог потерять свою веснушку.