Зло промаршировав мимо нас, Ана выбралась на дорогу и пошагала через мост. Ничего не оставалось, как следовать за ней. Вот тут нам повезло: мы не успели взойти на мост, как из-за поворота показалась телега, неторопливо ползущая в ту же сторону, что и мы. Водитель кобылы оказался мужичком невредным, позволил нам проехать до ближайшей деревни. Наша троица разместилась на шуршащем сене. Правда, Гратон долго не мог разместить свои ноги, которые или волочились по земле или занимали почти все свободное пространство на телеге. В конце концов он как-то устроил их и мы двинулись конным ходом.

Светило солнышко, тупали копыта кобылы, шуршало сено…Сенатор беседовал с нашим кучером. Возница рассказывал, что едет он (а, значит, и мы тоже) в село Разрешево, везет сено с покоса. Село немаленькое, есть церковь, есть сельский староста, есть даже трактир, где накормят уставших господ. Гратон вешал ему на уши, что мы — дружная семья: дедушка, внучек да внучкова невеста. Заблудились, мол, в лесу, вошли около города, а вышли аж вона где. Так что, добрый человек, подвези до села, переночуем, да и утречком до дома двинем. Про себя я подумал, что сенатор, заявив, что он знает жизнь, нисколечко не соврал: разговор велся так, что, если не знать Гратона по голосу, то отличить его от собеседника невозможно. Как говорила моя первая жена, Сент: «С каждым человеком надо разговаривать на его языке». Слушая разговор, я лежал на сене, смотрел в небо, рядом прижалась к моей руке Ана, честно изображая невесту, чувствовалось, что жизнь налаживается…

Прибыв в село, мы первым делом бросились в трактир, так как ничего не ели со вчерашнего вечера, а уже и сегодняшний вечер не за горами. Подкрепившись, чем бог послал, а послал он овощи с печенкой, наша бравая команда озаботилась ночлегом, потому что солнце спустилось уже ощутимо низко, а ночевать на улице неохота. Вот тут и начались проблемы…

Нет, крестьяне с удовольствием пустили бы нас переночевать. За деньги. С деньгами-то у нас проблем не было, а вот с местными особенностями…Я и Ана не знали, а Гратон как-то подзабыл один бзик местных селян. Когда мы вынимали купюру, чтобы заплатить, те менялись в лице, как монашка, которой вместо монастыря предлагают экскурсию в бар с мужским стриптизом. Оказывается, славийские крестьяне не доверяют бумажным деньгам и в качестве платежного средства принимают исключительно металлические монеты. Сначала я решил, что хозяйка набивает цену, но, когда она с отвращением отказалась от бумажки в тысячу кретов, стало понятно, что мы влипли… Последнюю мелочь мы выгребли из карманов, чтобы заплатить за обед. Бестия-трактирщик так ловко попросил именно монеты, что никому из нас и в голову не пришло заплатить бумажками. Добрая хозяюшка, пожалев нас, сказала, что, кажется, кузнец может пустить на ночлег. Жил местный металлообработчик на другом конце села и переночевать действительно пускал. За деньги. За металлические. Но вон там живет его кум, вот тот с удовольствием возьмет купюры. Кум терпеть не мог бумагу в любом ее виде, однако знал бабушку, которая уже такая старая, что ей деньги и вовсе без надобности. Бабулька действительно была ненамного моложе Гратона, но за мелкую монетку перекусила бы глотку любому своим последним зубом. Правда, у нее была внучка, добрая девочка, любого в постель пустит…Я не очень понял, что старая скупердяйка имела в виду: или то, что добрая девочка позволит нам переночевать, или намекала на нравственность любимой внученьки. В любом случае, по указанному адресу мы уже не пошли. Во первых, он опять находился на другом конце села, а нам уже надоело пересекать его туда-сюда, во вторых, услышав про доброту и про постель, Ана заявила, что ночевать там не станет и нас не пустит, и в третьих, когда бабка описала нам дом доброй внучки, стало ясно, что это та самая хозяйка, которая уже послала нас к кузнецу.