Май в Лондоне этом году выдался на удивление тёплым. После затяжных холодов улицы вновь оживали и готовились принять как можно больше людей с приветливыми улыбками — каждый с затаённым трепетом ждал тепла, которое наконец пролилось солнечными лучами на мостовые. Магазинчики и небольшие кафе к тому времени приукрасились в яркие цвета, радуя глаз прохожих, а у входов выстроились маленькие веранды с посетителями, укутанными в согревающие пледы.
Но вместе с улицами города переменился и сад Эмили. Деревья стояли в бело-розовом цвету, и по вечерам воздух был наполнен запахом сирени смешанный с ароматом свежескошенной травы. Именно этот аромат она ждала больше всего. Двухэтажный старенький домик, снятый Фредом несколько месяцев назад, наконец-то приобрёл тот самый вид, о котором Эмили мечтала с первого дня заезда: увитая плющом деревянная веранда, аккуратно выложенная дорожка из серого камня, ведущая к крыльцу, перекрашенные в новый оттенок качели под старой яблоней и небольшой костровой круг из камней, выложенный Фредом ещё в марте.
Всё это происходило на улице Ройт-роуд, спрятанной в юго-западной части города в Уондсворте. В месте, где Лондон начинал притворяться деревней. Да, официально она числилась в списках Уондсворта, но на картах её можно было отыскать лишь при огромном терпении: узкая полоса серого асфальта, стиснутая изгородями, сворачивала в сторону от главной дороги и почти сразу упиралась в зелёную пустошь Уондсворт-Коммон. Двухэтажные кирпичные дома с покатыми крышами и небольшими окнами стояли здесь не в ряд, а вразброс и прятались за стенами, увитыми плющом и диким виноградом, от чего складывалось впечатление, что лет им намного больше, чем казалось на самом деле, — а может быть, и наоборот.
Здесь никто никуда не спешил, и никто ни о чём не спрашивал. Именно поэтому Ройт-роуд казалась идеальным местом для того, чтобы начать всё заново.
Джон, к слову, в доме Фреда и Эмили бывал чаще, чем в собственной квартире. Официально он помогал с ремонтом. Неофициально — просто жил, игнорируя недовольство Фреда. Фред же то и дело ворчал, что «этот четырехглазый историк-оккупант» занял диван и половину холодильника, но каждый раз, когда Джон предлагал уехать, он, сам тому удивляясь, находил сотню причин, почему ему нужно остаться ещё хотя бы на пару деньков. Эмили только посмеивалась, наблюдая за их частыми перепалками. Но за каждым конфликтом они скрывали самое главное: за последние месяцы Фред и Джон стали настоящими братьями, готовыми дразнить друг друга до потери пульса, но всегда готовыми протянуть руку помощи, если потребуется.