Учительница развела руками и тяжело вздохнула. Видимо, я в ее понимании находился где-то между инфузорией-туфелькой и головастиком.

— Скажешь что-нибудь в свое оправдание, Петров?

Я смотрел на Валентину Ивановну молча и не знал, что ответить. Вернее, не так. Знал. Мыслей было предостаточно.

К примеру, что человека человеком делает способность соображать башкой, и музыка тут точно ни при чем. Что ее эти «качели» задолбали весь класс неимоверно. Что ей бы не мешало заняться личной жизнью, а не ставить школу в приоритет всего.

Короче, до хрена чего хотел бы сказать, но именно сейчас пока еще не мог говорить. Вообще не имел для этого сил. Состояние шока, в котором пребывал последний час, никуда не делось. Оно было при мне.

Хотя, надо признать, закалка у меня железная. Во всех сложившихся обстоятельствах не бегаю в истерике и не ору благим матом. Это, похоже, надо говорить «спасибо» родным вооруженным силам. Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся. Вот уж точно. И не кидается на стены биться головой, когда внезапно приходит в себя в своем же очень далёком прошлом.

В общем, ладно. Мог я, конечно, говорить, язык не отнялся. Просто моё состояние в данный момент не располагало ни к спорам, ни к каким-либо беседам. Вот и всё

— Валентина Ивановна, не обращайте на Петрова внимание. — Сказала сидящая впереди девчонка, тряхнув головой. Две косички с огромными бантами смешно подпрыгнули вверх. Поямо руки зачесались потянуться к этим косичкам и с силой дернуть. — Он сегодня после урока физкультуры совсем странный. Ему мячом по голове попали. Вон, Строганов постарался. Петров даже сознание потерял на несколько минут.

— Ага. — Громко засмеялся кто-то из пацанов. — Обалдеть можно. Только — раз! Мяч Петрову в голову летит и все. Леха — в одну сторону. Мяч — в другую. Леха валяется, белый. Мяч лопнул. Вот точно у Петрова башка непробиваемая.

Не обратил внимания, если честно, кто именно говорил, потому что сидел и пялился ровно на челку Валентины Ивановны. Меня вид этой кудрявой чёлки, упрямо выбивающейся из прически, сдерживал от огромного желания вскочить на ноги, сказать:«Да ну на хер!» и выйти из класса.

— Ой, Ермаков, чья бы корова мычала. — Фыркнула девчонка, которая только что говорила обо мне. — Сам вон вчера головой в турник влетел. И что? Голова твоя на месте, а турник…

Я пялился на эту малолетнюю особу, вспоминая ее имя. Вернее, на спину, обтянутую школьной формой, и на два банта, которые продолжали мельтешить перед глазами, рождая в душе всякие глупости.

Наташа…Да, Наташа Деева. Отличница, ябеда и староста класса. Та еще стервозина. Не знаю, насколько подобное определение применимо к тринадцатилетней девочке, но с другой стороны, при чем тут возраст, если она действительно ужасная стерва. Тринадцать же ей…Судя по той окружающей действительности, что я наблюдаю последний час, да.