Надев домашний сарафан, я подошла к зеркалу, возле которого висит портрет отца с матерью, и в который раз всмотрелась в отражение, отмечая, как я не похожа на родителей. У Елены были глаза серые, мамины, а волосы русые, как у батюшки, у Варвары глаза тоже серые и богатая коса пшеничного цвета, мои же глаза медовые, почти жёлтые, а волосы чёрные, как вороново крыло. Батюшка говорит, что я пошла в какую-то из пра… пра… прабабушек, которая носила такой же дар.
С трудом оторвавшись от зеркала, я вытянулась на кровати, укрывшись мягким вязаным пледом, и сразу уснула.
Проснулась я ближе к закату, от звука уведомления на телефоне. Батюшка просил спуститься к нему. Я зашла в ванную, ополоснула лицо и пошла.
Отец сидел в плетёном кресле позади дома и молча смотрел на лесную опушку, на лес и вечереющее небо.
– Прости, Марьюшка, что разбудил, – молвил он, – но мне рано утром уезжать, а я хочу показать тебе кое-что.
Мы прошли в дом, отец достал из комода длинный футляр, обтянутый бархатом синего цвета, и подал мне. Я откинула крышку и обомлела. Внутри лежало большое белое соколиное перо с тёмными пестринками. Оно как будто светилось и внушало какое-то восторженное счастье и радость и любовь ко всему и всем. С трудом оторвавшись от подарка, я закрыла футляр и обняла отца.
– Благодарю, батюшка, за чудесный подарок!
Я едва не прыгала от восторга, а отец молвил:
– Странная ты у меня, доченька, на бриллианты и не смотришь, а перу радуешься.
– Так бриллианты, батюшка, просто камни, а перо не простое – волшебное! И где ты его достал-то такое?
– У Авдея, – коротко ответил батюшка, с сомнением глядя на футляр. Он явно не верил, что перо не простое.
Вернувшись в горницу, я села на кровать и снова открыла футляр. Опять меня охватило любовью непонятно к кому или к чему.
Когда я проснулась, солнце ещё цеплялось за макушки дремлющего леса. Я быстро умылась, натянула белую ситцевую рубаху с широкими рукавами и сверху сарафан. На ноги намотала льняные онучи, нырнула в растоптанные лапти и обмотала завязки. Конечно, из моих современников никто таких нарядов давно не носит, но мне в лесу так намного удобней, чем в пластике или резине.
Внизу, подхватив берестяное лукошко, я отодвинула железный дверной засов и нырнула в утреннюю прохладу. Батюшкиной машины не было, значит, уехал. Лес начинался прямо за забором, и, заперев за собой заднюю калитку, я побежала с детства знакомой, едва заметной тропинкой. Здешние деревья были все знакомы, как соседские ребятишки, верные друзья, озорная ватага. Тем более что соседей вокруг усадьбы никаких не было, она стояла особняком посреди леса. Вот и приходилось придумывать себе товарищей.