Наш дом не знал ярких пятен. Аккуратные матовые обои по всей квартире. Серого цвета. Когда это еще не было модно. Светлая мебель тон-в-тон в каждой комнате. Я почти физически страдала в нашей квартире, потому что ощущала это отсутствие цвета как мрачную пропасть.
Мой отец руководил передовой лабораторией в политехе, мама была доцентом кафедры математики в универе. Книги стояли на полках строго по высоте, аккуратно обернутые в белые листы бумаги с подписанными каллиграфическим подчерком корешками, шторы висели с выверенным шагом складок, а настенный календарь делил мою жизнь на олимпиады, подготовительные курсы и часы зубрежки. Эмоции у нас дома считались досадным сбоем в работе вычислительной машины. «Чувства нерациональны. Они расходуют ресурс мозга вхолостую».
А за порогом этого стерильного аквариума разбрызгивал краски переживаний Нико Берген.
Нико был стихией, нарушающей все известные законы термодинамики. Он не признавал полутонов, не фильтровал то, что говорил, ходил в драных кедах с разноцветными шнурками и обладал невыносимой для подростков непосредственностью, не знавшей смущения и не признававшей авторитета толпы.
И куда бы меня не занесла моя душа, бастующая против цифр, он бегал за мной по всем набережным, пустырям и стройкам Ичима.
Нет, не как послушная собачонка. Назвать Нико «собачонкой» не повернулся бы язык ни у кого. Скорее — как дикий, неуправляемый волчонок. Он не клянчил ласки, не выпрашивал одобрения. Он просто дышал со мной одним воздухом, деля пополам каждую безумную выходку.
Для девочки, выросшей среди чертежей и штангенциркулей, Нико был живым огнем. Втайне даже от себя я задыхалась от восторга, глядя, как он без тени сомнения мажет пальцем чистый кобальт прямо на картон, как запрокидывает голову навстречу ливню и хохочет во все горло, случайно разлив краски на рукав белоснежной рубашки.
Мы залезали на крыши заброшенных портовых элеваторов, мечтая закатать шершавый серый бетон под гигантские муралы, и нас гоняли сонные сторожа с собаками. Расписывали друг другу джинсовки и худи водостойкими термокрасками так дерзко, что у наших матерей холодели волосы при взгляде на этот взрыв неона: на моей спине красовалась изящная фуксиево-золотая бабочка, а на его плече — тонкий геометрический волчонок из ломаных серебряных линий. Мы тайком отправляли свои бунтарские работы на академические детские выставки — жюри из престарелых художников морщилось и никогда не давало нам первых мест за «нарушение классического канона», зато у наших стендов всегда толпилась шумная публика, и мы неизменно уносили призы зрительских симпатий.