Не знаю, сколько мы так простояли, прежде чем Лили высвободилась и с притворным раздражением произнесла:

— Всю прическу растрепал, паразит!

Она шагнула к зеркалу, я потянул ее к лестнице на второй этаж.

— Лео, не время! — остановила меня Лили и указала на окно. — Нам пора!

Я выглянул на улицу и досадливо поморщился: у калитки стоял экипаж.

Лилиана достала косметичку и подправила макияж, затем отцепила от шляпки вуаль, водрузила ее на голову и объявила:

— Я готова!

Я вздохнул и указал на дверь.

— Прошу.

И мы отправились в амфитеатр. Клетка с удавом так и осталась стоять на кухонном столе, и оставалось лишь надеяться, что сегодня уборщица уже не придет…

Площадь перед амфитеатром была залита сиянием электрических ламп. Они разгоняли сумерки и чудесным образом продляли день. Над домами неожиданно низко висел дирижабль, в темном небе помаргивали красные точки его сигнальных огней.

Играла музыка; всюду прогуливались нарядные отдыхающие, они так и норовили как бы случайно пройтись мимо слегка приоткрытых ворот амфитеатра и заглянуть внутрь, но за теми была установлена высоченная ширма. Зевакам оставалось лишь завистливо смотреть вслед редким счастливчикам, которых пропускала внутрь охрана.

Мне стало не по себе. Находиться на всеобщем обозрении не хотелось.

— С тобой все в порядке, Лео? — забеспокоилась Лилиана, оперлась на мою руку и выбралась из коляски.

— Весь в предвкушении, — улыбнулся я.

— Лео! — окликнули вдруг меня.

Мы обернулись — нас догонял запыхавшийся Альберт Брандт.

— Добрый вечер! — поздоровался он и даже прикоснулся губами к пальцам моей спутницы.

— А где ваша супруга? — полюбопытствовала Лили.

— Утомилась и отдыхает, — ответил поэт с легкой улыбкой на губах. — Плохо спала ночью.

Караулившие почетных гостей у ворот амфитеатра фотографы отвлеклись на Альберта, мы с Лилианой воспользовались этим и поспешно проскользнули внутрь. Распорядитель узнал нас, не пришлось даже представляться.

Высоченная каменная арка вывела во внутренний коридор с лестницами на верхние уровни, мы не стали никуда сворачивать и прошли на арену. Гомон толпившихся на площади зевак как отрезало.

Джозеф Меллоун и Адриано Тачини принимали заслуженные поздравления; не радовался жизни лишь режиссер-постановщик завтрашнего гала-концерта. Франц Рубер был бледен и обильно потел. Остальным гостям духота никакого неудобства не доставляла, все были слишком поражены открывшимся зрелищем. Да я и сам восхищенно покачал головой: на старых открытках амфитеатр представлял собой зрелище не столько величественное, сколько печальное. Теперь же он ничем не уступал столичному ипподрому.