Представление началось не с музыки или танцев, а с того, что тяжёлый бархатный занавес медленно разошёлся, открыв сцену, на которой теперь стоял Игнатий Сергеевич. Он был один, без микрофона, но его низкий, намертво вколачивающий тишину голос долетел до каждого уголка зала.
— Добрый вечер, — начал он, и паутина внимания в зале дрогнула, выстроившись в идеальные лучи, сходящиеся в одной точке. — Мы собрались не только для культурного отдыха. Сегодня — день обновления кровей. В нашем Новгородском союзе появляется новое-старое лицо.
Он сделал ещё одну паузу, настолько густую, что в ней можно было утонуть. Я почувствовал, как из ложи, где сидел старик, отцепилась одна из острых нитей и поползла в мою сторону, как щупальце.
— Сергей Андреевич Громов, — продолжил Игнатий Сергеевич, — был одним из столпов. Охотник А-ранга. Его линия не прервалась. Позвольте представить вам его наследника. Александра Сергеевича.
Игнатий Сергеевич не просто назвал моё имя. Он сделал небольшой, но точный поворот головы, и его взгляд нашёл меня у стены. Палец с отточенным ногтем указал прямо на меня, как шпиль на карте.
— Александр Сергеевич. Выйдите, пожалуйста.
В зале повисла та же густая удушающая пауза. А потом паутина внимания взорвалась. Не просто дрогнула или перестроилась — она разорвалась на сотни острых, ярких, колючих нитей, которые все без исключения впились в меня.
Из ложи, из партера, из проходов — десятки, сотни взглядов. Они были разными: острые, как иглы, от тех, кто следил за мной ранее; тяжёлые, оценивающие от старших; горячие алые от дамы в синем; тёплые и испуганные от девушки в шампанском; ядовито-колючие от её брата; и главное — тот монолитный свинцовый поток из самой центральной ложи, где сидел старик.
Но вместе они создавали давление, физическое и болезненное. Глазам буквально стало больно, как если бы в них направили сотню ярких прожекторов. В голове зазвучал оглушительный гул — не звуков, а чистого, нефильтрованного внимания, смешанного с удивлением, завистью, страхом и жадным любопытством.
Я автоматически, почти рефлекторно отключил «Нить».
Мгновенная тишина.
Взгляды остались, но теперь они были просто взглядами — без цвета, без веса, без истории. Это было как снять наушники, в которых играл оркестр на максимальной громкости.
Я смог сделать шаг. Затем ещё один. Шёл к сцене через партер, чувствуя на себе эту новую, непривычную тяжесть — тяжесть публичного статуса.
Проходил мимо рядов и заметил, как Эльдар Юрьевич Баранов медленно, очень медленно опускал свою программу. Его лицо было каменным. Его сын сидел выпрямившись, с открытым ртом, а его дочь прикрыла глаза рукой, будто не могла смотреть.