Бабушкин дом стоял последним на улице. Дальше начинался луг, а за ним — сосновый бор. Пять лет назад мама предлагала продать участок сразу после похорон. Я согласилась, но, приехав разбирать вещи, просидела до ночи среди коробок и не смогла выбросить ни старую сахарницу, ни выцветшие занавески. С тех пор я возвращалась каждый год, платила за ремонт крыши, воевала с крапивой и обещала себе наконец принять разумное решение.

Разумное решение снова откладывалось. Я открыла калитку, машинально поправила покосившийся почтовый ящик и поднялась на крыльцо. За день дом успел нагреться на солнце. Я распахнула окна, поставила чайник, потом вспомнила, что уже выпила у Кати три кружки, и выключила его. На столе лежал листок со списком дел: купить краску, вызвать печника, разобрать кладовую, скосить траву за сараем. Я приписала снизу: «Не выходить замуж за зверя» — и удовлетворённо поставила галочку.

В душевой водонагреватель опять решил, что двадцати литров тёплой воды мне более чем достаточно. Пришлось домывать волосы прохладной. Я натянула длинную футболку, расчесала влажные пряди и отправилась проверять окна. В детстве бабушка всегда обходила дом перед сном, дёргала каждую ручку и ворчала на деда, хотя деда к тому времени не было уже много лет. Я переняла привычку и теперь тоже не могла лечь, не убедившись, что всё заперто.

Окно в спальне оказалось распахнуто. Я точно помнила, что оставляла лишь узкую щель, но старые рамы жили по собственным правилам. Пока я возилась с тугой защёлкой, на подоконнике заметила длинную свежую сосновую иголку. Подняла её и покрутила между пальцами. Ближайшие сосны росли за лугом, до них было метров двести. Ветер мог принести иголку днём, только москитная сетка оставалась целой.

— Начинается, — пробормотала я. — Завтра Катя подложит под дверь звериную лапу, а послезавтра поведёт меня в пещеру под свадебный марш.

Я выбросила иголку в окно, закрыла створку, задёрнула занавеску и погасила свет. Дом сразу наполнился привычными ночными звуками: потрескивали доски, в стене шуршала мышь, на кухне едва слышно гудел холодильник. Я лежала под тонким одеялом и думала вовсе не о пещере. О Денисе тоже не думала. И тем более не представляла, каким должен быть зверь, чтобы деревенские девушки добровольно просили его о замужестве.

Где-то за окном тяжело зашумели сосны.

Я открыла глаза. Ветра не было — листья яблони возле крыльца не шелестели. Но издалека снова донёсся низкий протяжный шум, словно бор вздохнул всей тёмной глубиной.

А потом меня позвали.

Тихо, почти ласково, но совершенно отчётливо: