Надо мной темнел низкий потолок из закопчённых брёвен. Больничные потолки так не выглядят. Я осторожно повернул голову, и комната качнулась, но потом нехотя встала на место.
Половину избы занимала огромная печь. Вдоль стен тянулись широкие лавки, у двери стояли два окованных железом сундука, а под потолком на жердях сушились пучки какой-то травы. Окошко было крошечным. Вместо стекла в нём желтела мутная плёнка, сквозь которую едва пробивался дневной свет.
Рядом на лавке сидела девушка лет пятнадцати в длинной рубахе, подпоясанной красной тесёмкой. Через плечо у неё была перекинута толстая русая коса. На коленях она держала деревянную миску и клевала носом, но, едва я пошевелился, сразу вскинулась.
— Демьян! — Она чуть не уронила миску. — Очнулся, братец, слава тебе Господи! Лежи, не вставай. Сейчас воды подам.
Она зачерпнула ковшом из кадки у двери и поднесла мне. Вода была ледяной, с привкусом дерева. Я выпил весь ковш и только потом сообразил, что Демьяном назвали меня.
Спорить я не стал. В незнакомой обстановке я всегда сначала молчал и слушал. Люди обычно сами всё рассказывают, если им не мешать.
— Голова раскалывается, — пожаловался я. Голос вышел хриплым и непривычно молодым. — Что со мной было?
— Так тебя вчера соседи принесли, Кузьма с сыном. — Девушка отставила миску на лавку. — Говорят, ты у Торга за кого-то вступился, когда царёвы люди со двора человека тащили. А тебя за это рукоятью по голове. Сначала ты без памяти лежал, потом ненадолго очнулся, воды попросил. И снова уснул. Я всю ночь подходила, слушала, дышишь ли.
Я ощупал затылок и нашёл под волосами здоровенную шишку. С ними, кстати, тоже творилось странное: они стали длинными и густыми, хотя я всегда предпочитал стричься коротко. Руки и вовсе оказались чужими: мозолистые ладони и белый шрам поперёк костяшек.
Разумного объяснения у меня не находилось, а неразумные я решил пока отложить. Голове и так хватало.
За окном неторопливо загудел колокол, потом второй, потоньше.
— У Спаса звонят. — Девушка перекрестилась на тёмную икону в углу. — К сочельнику. Завтра ж Богоявление. Ты поешь хоть немного, я сочива наварила. Сегодня другого и не положено.
Она сунула мне в руки миску. Сочивом здесь называли разваренную пшеницу с мёдом, на мой профессиональный вкус, немного переваренную. Съел я её всё равно.
— Я, похоже, крепко головой приложился, — осторожно сказал я, возвращая миску. — Всё путается. Какой сейчас год?
Девушка испуганно отодвинулась.
— Семь тысяч семьдесят восьмое лето, — по слогам выговорила она. — От сотворения мира. Демьян, ты меня-то хоть помнишь? Я ж Дарья.