Севастьянов меня не навещал, если не считать того, что утром и вечером он справлялся о моем здравии. Сейчас он дождался, пока Степка уйдет, а тот долго возился, не веря, что валенки не пострадали. Ефимия внесла горячие пироги, Севастьянов застыл в дверях, я с бесшабашной улыбкой его пригласила, уверенная, что он принес мне тоже какую-то скверную весть.

– Надежда Платоновна теперь отшельница в скиту, – сказала я, прощупывая почву. – Вы знали?

– Молва языкаста, – согласился Севастьянов и сел.

Было ли то насилие, доктор, давая заключение, не знал о привычках князя. Не изобрела ли Надежда себе прикрытие, если вдруг кто-то узнает, проговорится, докажет? Бегством она подтвердила вину, косвенно, только в моих глазах и, может, еще и Шольца. Наделать бы из Наденьки гвозди, меня окружают женщины, чьи помыслы от чистых далеки, поступки подлы и откровенно преступны, но, черт, эти женщины великолепны.

– Как вы назвали сына, Любовь Платоновна?

Меня проклянут те, кому придется звать его по имени-отчеству. Я не вернусь к его отцу, когда он выйдет из острога, но я не стану отнимать ни у отца, ни у сына то, на что они имеют полное право. Севастьянов задал невинный вопрос, а меня накрыло запоздалым осознанием, в какое уязвимое положение я его поставила и своей просьбой, и проживанием в этом доме.

– Анатолий, – просипела я, горло начало драть как наждачкой, я протянула руку к чашке, но не смогла пить. – Никто не сочтет вас, Иван Иванович, к его рождению причастным, я приехала в Соколино, будучи в тяжести. И ваша жена…

– Она умерла от чахотки шестнадцать лет назад, – перебил Севастьянов, и я окончательно онемела. – Столько лет вдовства дают мне право сделать вам предложение.

От Севастьянова нет причины ждать гитанский хор, кольцо с камнем в полкулака и охапку цветов среди зимы. Принеси он корзину подснежников, я отказала бы без раздумий, романтик хорош, но не когда предлагаешь ему пуд соли, а соль доведется есть не раз.

– Чтобы жениться на мне, нужно быть очень смелым, – заметила я, и дышать стало легче.

Смелым, глупым или благородным, так унижать дозволено королям, шутам и великодушной добродетели. Аркашка укорял меня, что я все знала – в его упреках был резон, и кем бы ни был Всеволод – игроком, лицемером, банальным вором, я, наверное, только с ним понимала, что я – Любовь.

Севастьянову это предстоит доказать. Не деньгами, не тем, что он уступил мне дом, снисходительно катался со мной к Лукищеву и по моей просьбе скупал крестьян. Он ведь ничем не рисковал.

Брак с Всеволодом был плевком в лицо обществу, брак с Лукищевым стал бы немалой аферой, брак с Севастьяновым призван меня облагодетельствовать. Жених богат и ничем не запятнан, у меня вошь на аркане и двое внебрачных детей, но индульгенции покупаются, вопрос в деньгах. Блажь – деяние добронравное, как милостыня, и бросовое, как обноски с барского плеча.