— Элис… Почему ты так со мной разговариваешь?
— Как?
— Как будто… Как будто я могу тебе навредить.
Я обернулась.
— А ты можешь?
Её слёзы задрожали на краю ресниц.
— После всего, что эта семья сделала, чтобы вернуть тебя домой, — прошептала она, — почему ты всё ещё меня ненавидишь?
Вот оно. Старое заклинание.
Если я говорила, что не ненавижу её, она становилась великодушной. Если говорила, что ненавижу — раненой. В любом случае разговор превращался в её боль, а не в её руку в моём ящике.
Поэтому я сказала:
— Флешка в пенале.
Она не знала, что с этим делать.
После долгой паузы она подняла пенал. Внутри лежала синяя флешка. Она взяла её. А затем прошептала:
— Ты пожалеешь, что так со мной обходишься.
В моей первой жизни это прозвучало бы как угроза.
В этой — как спойлер.
Я смотрела, как она выходит из моей комнаты с моей папкой и моей флешкой. А потом подошла к столу, открыла ящик, которого она не касалась, и достала маленький серебряный диктофон. Я поставила его прошлой ночью. Он уже записывал.
Потому что, когда я проснулась в этой жизни три дня назад, я не тратила время на слёзы. Я перестроила ловушку.
Синяя папка была настоящей — но неполной. Флешка была настоящей — но помеченной. Таблицы данных были настоящими — но с водяными знаками, с логами доступа, которые могла расшифровать только экзаменационная комиссия Ориона.
А настоящую заявку комиссия получила в 2:13 ночи. Вместе с запиской с просьбой провести проверку на добросовестность.
В своей первой жизни я доверилась семье — и поверила, что они поверят мне.
В этой жизни я доверилась камерам, временным меткам и людям, чья карьера зависела от того, чтобы не выглядеть идиотами перед донорами стипендий.
Внизу Сиара будет плакать перед завтраком. Мать спросит, что я натворила. Отец вздохнёт так, будто моё существование — это административное неудобство. Конор назовёт меня параноиком.
И я позволю им.
Это был первый урок, который преподало мне перерождение: когда люди уже считают тебя виноватой, объяснения — просто бесплатное развлечение.
Улики работают лучше.
Завтрак в доме Воссов всегда был спектаклем. Даже когда не происходило ничего важного.
Стол был достаточно длинным, чтобы превратить эмоциональную дистанцию в архитектурный элемент. Этель сидела у окна — бледная, изящная, сжимая одной рукой чашку с чаем, который она почти никогда не пила. Робин во главе стола листал письма в золотистой оправе очков. Конор ел быстро, листал что-то в телефоне ещё быстрее и отпускал комментарии достаточно колкие, чтобы казаться умными — если не вглядываться.