— С детства.
— И как он вам?
Я пожал плечами.
— Я его не так хорошо знаю. Виделись лишь на ваших приемах, — она замолчала, уткнувшись в тарелку, а потом медленно подняла на меня глаза. Это был любопытный взгляд, и я уже догадывался, о чем она хотела меня спросить, но стеснялась.
— Говорят, что его мать была красивой.
Я отпил вино, сделав маленькую паузу, чтобы придумать ответ.
— Да, говорят и такое.
— А вы что думаете? — после ее вопроса я краем глаза взглянул на Этьена и убедился в том, что он на нас не смотрит.
— Думаю, — я сказал еще тише, — Что он не очень похож на Г-на Пате.
Шарлотта тут же замерла, совсем на долю секунды, а потом кивнула. Я взял бокал, и как ни в чем не бывало, начал поддерживать диалог старших. Тут Этьен положил приборы рядом с тарелкой, вытер салфеткой губы и уткнулся на меня.
— Твой отец мужчина, а ты весь в мамашу пошел, получается? Слюнтяй и сплетник?
Я понимал, что этими словами Этьен сделал хуже не мне, а себе. Фамильярство и оскорбление старшие просто так не проглотят.
Наступила гробовая тишина. Отец замер с вилкой, которая остановилась у рта. Г-н Пате поднял глаза сначала на своего друга, а потом на сына. Бриссо так и продолжил наливать вино в бокал, пока то не полилось на белую скатерть. В глазах Жизель виднелся страх, настоящий страх, который заставил ее обомлеть. Мадам Бриссо и Лотта, слегка усмехнувшись, уткнулись в тарелки.
Время было позднее, это правда, поэтому я взял пример с Лотты и направился в свою кровать. С утра я зашел в кабинет, как меня и просил отец. Он встретил меня с сигарой, вальяжно расплываясь в кресле. Вид у него был какой-то помотанный, я бы даже сказал – не свежий. Отец потушил сигару и подошел ко мне, держа в руках множество бумаг.
— Пора тебе отучиться и стать моим заместителем, — он натянул улыбку, смотря своими глазами, которые явно сомневались во мне.
— Не буду, — я впервые осмелился ему перечить.
— Я знаю, что твоя душа лежит к другому делу, — он прокашлялся, — Но твоей писаниной семью не прокормить. На завещание можешь не надеется, я собираюсь долго жить.
— Мне обидно, отец, — возможно я солгал, но я помню, что точно чувствовал что-то неприятное.
— Когда я был молод у меня тоже были мечты, — он заулыбался и подошел к стеллажу с книгами, — Но когда ты остаешься один с ребенком, то выбора как такого нет, понимаешь? Никто не будет спрашивать, что ты чувствуешь, ведь все будут спрашивать, что ты можешь. И ты будешь должен умереть, но доказать, что ты чего-то достоин, — он протянул мне все те же бумаги.
— Я поступлю в Англию на академического профессора, буду преподавать историю и литературу, — я отвел его руку с документами.