— Мсье, — она улыбнулась, протягивая мне руку.
— Мадемуазель, — я притянул ее ладошку к своим губам.
Этьен подошел к нам сбоку, поправляя запонки рубашки, которая выглядывала из рукавов его пиджака.
— Поздравляю вас, детские шалости ушли в далекое прошлое, открывая начало чему-то новому, — он похлопал меня по плечу. Я поблагодарил.
— Вы же еще не учитесь, — прозвучало больше как утверждение, — Чем тогда занимаетесь?
— В основном пишу или читаю, ищу свое место в жизни.
— Пишите? — бледнолицый ту же поднял бровь дугой, — А что?
— Разное.
— Понятно, понятно, — он усмехнулся, отводя взгляд, но я знал, он хотел, чтобы я заметил этот жест, — Отец говорил, вы в детстве сочиняли разное, — Этьен сделал акцент на последнем слове, — Про моря, друзей или мертвых котов.
Я замолчал. Лотта заметалась, пытаясь перевести тему разговора. И в этой короткой тихой паузе, я почувствовал удар под дых. Сердце сжалось от обиды. Кто мог ему рассказать про Этрету?
— Да, писал и про котов, и про любовь, — я поправил челку, которая падала мне на лоб.
— Продолжаете и дальше писать?
— Нет.
— Жаль, — было видно, что он вовсе не жалел, — Но, возможно, это к лучшему. Мужчинам не к лицу нежности.
Не дав времени мне ответить, он тут же отошел к камину, хватая со столика бокал полусладкого.
— Не обращайте внимания, критиканы будут всегда, — она оглянулась, — Мне ваш рассказ понравился, я не врала.
— Спасибо, мадемуазель, я помню.
— Корнели вам тогда грубо ответила, — она сказала на тон тише своего голоса, — Мне нужно было ей сказать, чтобы она замолчала. Мне жаль.
А мне было жаль, что Лотта высказывает все это спустя семь лет. Я почти верю в ее искренность, но воспоминания заставляют меня вернуться обратно на тот берег и продолжать сомневаться.
— Может, — я начал медленно, — Вы и сейчас ничего бы ей не сказали, будь Корнели рядом.
— Может сказала бы, — она пожала плечами, — А может и нет.
Нас пригласили ужинать. На улице было пасмурно и дождливо, несмотря на двадцать первый день апреля, поэтому в семь вечера стемнело. Служанки зажги свечи в доме. Наша новая горничная была непривлекательной молодой девушкой, лет тридцати. По моему ее звали Жюли, но я не уверен. Она поставила блюдо моему отцу и отошла. Справа от него сидел Г-н Пате, который тянул руку к соли, слева сидел Бриссо, дальше Жизель, Лотта, Этьен и я, между своими одногодками. Сначала все шло спокойно, отцы разговаривали про запад, позже перешли на вино. Пока все были отвлечены на столь занимательные беседы, Шарлотта обратилась ко мне.
— Вы давно знаете Этьена? — она сказала это тихо, чтобы услышал только я.